К вечеру в небе послышался гул двигателей. Роняя серебристый куржак, задрожали березы. Зеленая машина резко пошла на снижение у пристани. Люди бросились к берегу. Заторопился туда и Гарновский, вышедший из-за угла продовольственного склада. Одет он был уже в пальто и белые бурки. Вертолет сел поперек широкой улицы. Люди с надеждой смотрели на зеленую дверцу. Остановились винты. Щелкнул в тишине замок. Толпа подалась вперед. Вышел Сидоров, виновато посмотрел на людей, снял шапку и опустил голову. Вышли Колесников, Бурмаков… и тоже сняли шапки.

Печальную тишину вдруг разорвал жуткий визг собачьей стаи. Люди обернулись. В конце улицы, нахлестывая запряженных собак, летел на легких нартах охотник Бурмейстер. Он остановил рычащую свору в двадцати метрах от вертолета и тяжело поднялся с нарт. Шапка, шуба, унты были покрыты толстым слоем морозного куржака. Правую щеку отморозил, белая. Усталой приседью подошел к людям. Увидал Колесникова, стоящего без шапки, и заорал на него.

— Ты слепой, что ли? Я же показывал вертолету садиться. Раньше ты, Славик, в таких делах понимал…

От обиды у Бурмейстера задрожала челюсть. Раздвигая людей, прошел в центр и, не размахиваясь, ударил в лицо Гарновского. От тяжелого удара Гарновский рухнул.

— В тайге еще раз увижу, застрелю, — и повернулся к оторопевшим людям.— Петька и Таня у меня в зимовье. Живые.

От усталости закачался Саня Бурмейстер и упал рядом со своими собаками. И заснул. И уже не слышал, как люди бережно подняли его, унесли в штаб, положили на теплые нары. Саниных собак (они уже не стояли, а могли только ползти) одну за другой перенесли в сарай, положили на солому и перед каждой поставили чашку с едой.

Иван Иванович бросился к рации. В промороженный эфир полетела радостная весть.

— Всем геологическим партиям, звеньям, отрядам… Петр Жмыхин и Таня Котельникова найдены и спасены охотником Александром Бурмейстером.

Потом новость была передана в город, а в семь часов вечера ее приняли в районе Удаянского ущелья Тимка Булахов и Додоев.

Утром летающий «вагон» растревожил рассвет ревом двигателей. Все, кто вчера летал на Миренгу, сидели в его необъятном чреве. Туда же загрузили всех ездовых собак вместе с нартами. Военный штурман уступил своё место в кабине Бурмейстеру, а сам ушел в салон к геологам. Зеленая громадина тучей взмыла в небо и пошла по курсу, указанному охотником.

А через час почтовой утренней лошадью выехал из поселка Георгий Николаевич Гарновский. На столе в больнице он оставил заявление об увольнении из экспедиции.

Петьку и Таню доставили в Шалагановскую больницу. Самостоятельно стоять на ногах они не могли. Исхудали так, что Колесников, взяв обоих на руки, без труда занес в палату. Поселковый врач осмотрел их истощенные тела и поставил одинаковые диагнозы — хроническое недоедание.

Через Тимку Булахова (ему разрешили дежурить в палате) о «хроническом недоедании» узнала уборщица школы, бабка Ольгуша. И понеслась по поселку весть: «Сироты, едва спасенные, умирают с голоду, а врачу кормить их нечем».

Началась осада больницы. Охотники и рыбаки несли пострадавшим гостинцы: соленую черемшу, ягоды, котлеты из козлятины, грибы, жареную рыбу… Бабка Ольгуша принесла горячих блинов и трехлитровую банку клюквенного кислого сока.

— Ты уж родной, Глеб Спиридонович, не будь супостатом, отмени свою «хронику», разреши им кормиться, а при надобности и сам кушай. Не лишай жизни детишек.

Врач пообещал исполнять ее наказ, но, когда бабка Ольгуша ушла, сказал медицинской сестре:

— Старую сочинительницу сюда больше не пускай, а на дверь магазина повесь объявление: «Ввиду несъедаемости больными всех продуктов, прием передач прекращен до субботы».

Вечером в сумерках бабка Ольгуша пробралась к магазину и объявление сорвала…

Десять суток подряд Глеб Спиридонович не выходил из больницы. Спал урывками у себя в приемной на твердом топчане, прислушиваясь через стенку к дыханию Петьки и Тани. И был благодарен Тимке — тот даже ночью умудрялся уговорить больных поесть. Таня с Петькой быстро шли на поправку.

Наконец доктор позволил допустить к ним, «в виде исключения», Сидорова и летчика Сашу. В палату они вошли бесшумно и сразу приказали: Булахов, дверь на крючок — и никого сюда.

Крючка у палатных дверей не было. Тимка запер ее по-своему: вставил отломанную ножку стула в медную ручку двери. Анатолий Васильевич развернул во всю длину палаты карту-планшет Главного хребта. Летчик Саша открыл портфель и положил на табуретку перед Сидоровым чертежные инструменты, логарифмическую линейку, блокнот и карандаши. Анатолий Васильевич заторопился.