С каждым днём дом уходил все дальше, на душе становилось все тяжелее. Казаки-обозники были мрачны, неразговорчивы, на парнишку не обращали никакого внимания, а сам он боялся вступать с ними в разговоры. Наконец, он решился, спросил у одного обозника, которого считал подобрее, чем другие.

— Дядя, а долго ишшо отступать будем?

— Пока не упрёмся задом в Чёрное море, сынок! — со вздохом ответил тот и больше не сказал ни слова.

Но вот на Маныче отступление остановилось. Штаб бригады расположился в станице Хомутовской, плотно набитой воинскими частями. Таких трудных дней в жизни Вадимки ещё не случалось. Стоял январь. Зима этого, 1920 года выдалась на редкость суровой. Удалось раздобыть две изношенных одёжины, чтобы укрывать Гнедого и Резвого, стоявших под открытым небом у своей брички. Но корма коням не хватало. В станице скоро не осталось даже охапки соломы. Приходилось выпрашивать корм у казаков фронтовых частей — у них было с достатком спрессованного сена. Иногда Вадимка встречал только ругань, ему отвечали: кормить обозных кляч — это всё равно что козами сено травить! Даже боевые кони не каждый день видят сено! Но некоторым казакам Вадимка нравился.

— Молодец, парень. Хороший казак должен сначала коня накормить, а потом уж о себе думать… На, бери!

Случалось иногда, что полк выступал внезапно по тревоге, и тогда Вадимке доставался целый тюк спрессованного сена. Когда же сена не удавалось достать, ему стыдно было смотреть на Гнедого и Резвого — ему казалось, что кони глядят на него с укором, а он ничем им не может помочь.

Не лучше было ему самому. Все курени были набиты народом до отказа. Ночью, когда люди спали, негде было поставить ногу. Вадимка старался найти хотя бы местечко, где можно было бы сесть на пол и спать, прислонившись спиной к стене. Но и так спать редко удавалось — ночью люди входили и выходили, наступая в темноте на спящих. К утру парнишка был совсем измучен. Кормили его впроголодь.

Но главное было в том, что Вадимка чувствовал себя утонувшим в целом океане разбушевавшейся людской ненависти. Кругом царила лютая злоба. По Манычу шли бои. То днём, то ночью вспыхивали перестрелки, сливавшиеся в сплошной и казавшийся бесконечным треск; то днём, то среди глубокой ночи казачьи полки, расположившиеся в Хомутовской, поднимались по тревоге и на измученных конях скрывались в непроглядной пурге.

Время от времени в станицу привозили раненых. Самыми страшными Вадимке казались те, кто получил рану от удара шашкой. Почти каждый удар приходился по голове. Голова, а то и лицо у них были обмотаны бинтами, через которые просачивалась кровь. Вадимке чудилось, что эти неподвижно лежавшие фигуры не люди, а большие окровавленные куклы. Вадимка впервые своими глазами увидал, что такое война. Он решительно не мог понять, почему люди рубят друг друга? Даже животину и ту жалко. Ведь Вадимка готов сам голодать, но лишь бы его Гнедому и Резвому было хорошо. А как же можно решиться рубить живого человека!

Однажды к штабу пригнали толпу пленных. Из штаба вышли офицеры. Всем распоряжался высокий, уже немолодой, усатый военный, подтянутый, с повелительным голосом. Стоявшие поблизости казаки сказали, что это — полковник Мальцев.

— Коммунисты, выходи! — скомандовал он.

Больше десятка людей вышло вперёд.

— Смотрите на эту пургу в последний раз, завтра смотреть уже не придётся… — сказал Мальцев.

Потрясённый Вадимка не верил глазам. Зачем эти люди выходят вперёд? Неужели они не боятся смерти? Он переводил взгляд то на коммунистов, то на Мальцева. Коммунистов отвели в сторону. Перед остальными пленными Мальцев стал читать листовку «За что борется белая армия?».

— Кто разделяет эти идеалы, выходи вперёд! — скомандовал он, когда кончил читать.

Несколько человек вышло.

— А остальные?

Пленные молчали. Молчал и полковник. Слышно было только, как завывает пурга, смёрзшийся снег больно бил в глаза.

— Тогда вот что, — обратился офицер к перешедшим на белую сторону. — Снимайте с этих, — кивнул он на молчавших, — всё, что вам нужно. Другого обмундирования вам не обещаю… Поторапливайтесь!

Потом перешедших к белым повели куда-то по улице. Остальным было приказано раздеваться. Люди в одном бельё остались босыми на снегу.

— Обмундирование вам на том свете не понадобится! — объявил Мальцев, пряча в карман бумагу, которую он до сих пор держал в руках. — Всех в расход!

Даже офицеры, стоявшие с ним рядом, посмотрели на полковника с удивлением.

— А куда нам их прикажете девать? — ответил тот, поняв этот взгляд. — Обстановка не позволяет брать пленных… Всех! — И он размашисто начертил пальцем в воздухе крест.

— Господин полковник, — козырнул ему сотник Карташов. — Для штаба нужен ещё один повар. Может быть, тут найдётся? Да денщик у меня обморозился, — разрешите взять одного в денщики?

— А он из вашего же револьвера пулю вам не всадит?

— Это едва ли! — улыбнулся сотник.

— Дело ваше! — махнул рукой полковник в знак согласия.

Карташов подошёл ближе к пленным.

— Повара есть?

— Я был поваром у Филиппова! — крикнул один.

— А я готовил в «Яре», — отозвался другой.

Сколько надежды послышалось Вадимке в этих голосах!

— Выходи оба!.. Выходи и ты! — сказал сотник совсем молодому парню, посиневшему от холода. Видно, сотник его выбрал себе в денщики. — Одевайтесь! — указал он на валявшееся на снегу обмундирование, на которое уже успело намести снегу.