— За что? — В улыбке его, мне показалось, появилась затаенная робость.

Почему я не видела раньше такой его улыбки? И ему хотелось знать — за что.

— За каждый прожитый день в вашем монастыре… каждый день, которого не должно было быть. За этот крест. За то, что вы такой, как есть. За вашу любовь к Богу. За простоту, с которой мы наконец говорим…

— На конец она и стала возможной.

— Вы разрешите написать вам когда-нибудь? Через год…

— Нет. — Он улыбнулся почти светло. — Я могу отрубить себе руку, но отпиливать ее мне было бы не по силам. — Он помолчал, разглядывая листву. — Посмотрите на этот орех. Листья желтеют… Они уже не нужны созревает плод. Или вы видели, как зреет хурма? Опадают все листья, остаются одни плоды, наливаются сладостью. Наступает осень, потом первые холода, а их все не срывают, ждут, пока они станут совсем спелыми. И дерево стоит сквозное, без листьев, покрытое тяжелыми оранжевыми плодами…

Над нами прошел тихий шум, дуновение. И большой лист, чуть тронутый желтизной, упал на могильную плиту, на темный ее гранит.

— Мы с вами много говорили о посте, молитве, аскезе… об отречении. Но все это только листья, нужные для созревания плода. Когда мы придем туда… — он показал взглядом в высоту над храмом, — никто уже не спросит, сколько мы постились или от чего отказались, какие принесли жертвы. Но по плодам нашим узнают нас.

И я задала вопрос, на который почти невозможно ответить: знает ли он уже вкус этих плодов?

Он ответил как смог:

— Я знаю только, что эти четыре года в монастыре — лучшие в моей жизни. А один великий подвижник мог сказать о себе так: вкусивший благодать презирает все страсти и не дорожит самой жизнью, потому что Божественная Любовь дороже жизни. Подошел Митя, и мы как-то вместе и сразу решили, что не надо ждать машину, лучше пойти пешком. Куда нам было теперь спешить?

Имущество наше не было обременительным — сумка и саквояж.

И нам хотелось долго уходить, чтобы с другой стороны ущелья еще видеть Джвари. И с седловины увидеть его в последний раз.

Мы попрощались со своей кельей. Отнесли в трапезную кипу непрочитанных книг…

Вышли к роднику — игумен, Венедикт и Арчил сидели на скамье в позах терпеливого ожидания.

Сказали последние слова, передали реставраторам поклоны. Потом отец Михаил подошел ко мне, медленно перекрестил.

— Да благословит вас Господь.

Мне хотелось поцеловать эту благословляющую руку. Но он только на мгновение положил мне на голову обе ладони. И так же благословил сына.

— Димитрий, ты приедешь к нам?

— Да, — ответил Митя тихо. — Я приеду.

И мы пошли.

Через несколько шагов обернулись — игумен, Венедикт и Арчил стояли рядом в воротах монастыря и смотрели нам вслед.

За ними, за полуразрушенной каменной оградой древний храм возносил в небо позолоченный солнцем крест.

1982 г.