Но Сесса не сводила со школяра глаз, и когда Ренье вновь толкнул тележку, продолжая путь, девушка пошла рядом и все глядела, и глядела — и не могла наглядеться. Тогда пикардиец укрыл друга рогожей и сказал:

— Ступай, милая. Как бы жених не хватился тебя…

Сесса кивнула, но продолжала идти следом, постепенно отставая. Когда Ренье был от нее в десятке шагов, она догнала его, но потом опять отстала. И так несколько раз подряд.

И вот их уже было не догнать, и девушка остановилась, глядя им вслед.

А Ренье, толкая перед собой тележку, уходил все дальше и дальше.

Наконец, они скрылись из виду, но ей еще долго слышался звук шагов и скрип тележного колеса.

Весна тысяча четыреста восемьдесят восьмого года от Рождества Христова выдалась холодной и дождливой, и в дни, когда надлежало молиться о добром сенокосе и богатом урожае, крестьяне лишь горестно вздыхали, глядя на затопленные поля.

Как будто мало было шести лет междоусобной войны, опустошившей некогда цветущую страну; мало ненависти, вновь с необыкновенной силой захлестнувшей провинции; мало браней, разбоев, поджогов; мало разграбленных деревень и разоренных городов. Но, как возглашали в церквях, сам Господь, уставший от злобы в сердцах неразумных детей, обрушил на них чашу своего гнева — а, может, просто возжелал остудить горячие головы, покуда не все еще было уничтожено из того, что создавалось упорным трудом многие годы.

Но в людей — брабантцев, геннегаусцев, в особенности же фламандцев — точно дьявол вселился, и они не желали внять Божьему гласу.

Без малого три года назад мятежный Гент склонил голову перед Максимилианом Габсбургом, и старшины, признав его регентом и опекуном несовершеннолетнего сына, клялись отныне предать забвению прежнюю вражду.

Блистательный и гордый, облаченный в миланский доспех австриец проехал по улицам города, а за ним колонной по восемь человек в ряд шагали верные ландскнехты, потрясая пиками.

И позже, когда вместе с отцом-императором и малолетним сыном он объезжал покорившуюся ему страну, люди, сбегавшиеся ему навстречу, со слезами на глазах говорили: «Глядите же! Воистину образ Троицы перед нами: Отец, Сын и Дух Святой!». И они приветствовали своего повелителя.

Между тем перемирие оказалось непрочным, и затаенная злоба рвалась наружу. И по всей стране то там, то здесь вспыхивали беспорядки, словно зловещие зарницы, предвещавшие новую бурю.

И вот страшная весть облетела Нидерланды, словно пожар: регент захвачен в Брюгге! Жители города восстали против австрийца: его войско разбито, он и его слуги держатся под стражей в Broodhuis [33] .

Для людей мудрых и осторожных это было дурное известие, поскольку оно означало новую войну. Не следовало думать, будто германский император стерпит подобное унижение — и верно: вскоре прошел слух о том, что он движется во Фландрию с большим войском, которым командует Альбрехт Саксонский, отважный воин и искусный полководец.

Но для Гента, всегда склонного к мятежу, случившееся стало поводом выступить против правителя. И воинственная толпа во главе с башмачником Коппенхоле двинулась в Брюгге, чтобы вопреки прежнему договору заставить австрийца отречься от регентства.

Три месяца гордый Габсбург томился в неволе, наблюдая за тем, как под окнами тюрьмы преданные ему люди гибнут на плахе. Под конец его, римского короля, вывели на торговую площадь и заставили поклясться перед алтарем, что он не станет мстить за смерть соратников и перенесенные оскорбления. И он поклялся, и подписал договор, умаляющий его права, и приложил к нему свою печать.

И австриец был отпущен на свободу, а его отец, император, стоял уже у ворот Брюгге.

И имперские солдаты, которым платили мало или не платили вовсе, грабили города и деревни, без зазрения совести отбирая у людей последнее имущество.

В среду, накануне праздника Вознесения Господня, город Гент замер в тревожном ожидании. Непривычная тишина установилась на его улицах и площадях, не слышно было голосов на набережных и рынках, безмолвие царило в церквях. Даже ветер над Лейе перестал дуть в прежнюю силу и стлался к водной глади, точно желая скрыть в ней свое беспокойство. Но того, что лежит на поверхности, не спрячешь — и потому даже малые дети в Генте бросали свои игры и испуганно жались к материнским юбкам, а бродячие псы выли, охваченные безотчетной тоской.