Старик Норман, как и следовало ожидать, глумливо расхохотался. Оборотной стороной палочки, сплющенной в лопатку, смазал написанное, бросил все это в сумку и, не прощаясь, двинулся к двери.

Удар был слишком тяжек и безжалостен, чтобы проливать слезы. Рушился мир, который так и не успел родиться, и разрушил его, походя, этот старик в грубом стеганом плаще. И он все шагал, этот окаянный старик, громыхал каблуками и буковой тростью, словно вколачивая в крышку последние, безжалостные гвозди…

— Чтоб ты сдох, старый дундук, — громко выдохнул он, к смертельному ужасу обеих теток.

Старик Норман остановился у порога, повернулся и, смерив его брезгливо-непонимающим взглядом, произнес:

— Как?! Ты еще здесь, чертов молокосос? Нет, вы полюбуйтесь: я должен стоять, терять свое драгоценное время и ждать, пока этот угрюмый бездельник соберет свои вонючие манатки?

— Мне… Мне идти с вами? — шепотом выдохнул он, и ему показалось, он оглох от собственного шепота.

— Да, поганец, да! — заорал старик так, что тетка Марта трижды перекрестилась. — И не задавай мне более вопросов, пока я не проломил твою волчью башку.

Отошедшие от столбняка тетушки принялись с ликующим визгом собирать его вещи, надарив на радостях всяческого чужого и в основном непригодного барахла.

Старик Норман жил в большом доме, возле скобяной лавки. Жил с дочерью Присциллой, двадцатилетней вдовой, и огромной лохматой собакой Каппой. Зять старика Нормана отправился на заработки в Гвиану, однако на обратном пути помер от малярии. Другие говорят, был ограблен и зарезан в роттердамском борделе. Каппа же была подобрана на свалке умирающим щенком с перебитой задней лапой. Щенок однако быстро поправился и вырос в гигантскую образину, тихо обожавшую хозяина и равно не доверявшая никому более.

Старик Норман поселил его в небольшом флигельке, где располагались мастерская, кладовка и маленькая каморка с окошком под самым потолком.

Там же, когда наступали зимние холода, жила и Каппа.

«Тебе не будет с ней скучно, — сказал ему Старик Норман. — Она чертовски умна. Не веришь? Правда, знает об этом только она. И я. Все прочие считают ее дурой. А она умница, каких поискать среди людей. Ха, они полагают, если собака подносит обувку и ложится по команде, она умная. Ну да, они ведь сами только и знают, что подносят обувку и становятся раком по команде, и на этом основании полагают себя умными. А Каппа… Каппа умеет говорить. Вернее, слушать. Говорить, парень, умеет любой идиот. А вот слушать — только умные люди. И собаки. Она выслушает тебя, ни разу не перебьет, не поднимет тебя на смех, не проболтается и не заложит. А?! Какой тебе еще собеседник надобен, дубина стоеросовая?!..»

Каппа встретила его долгим утробным рычанием, и даже когда Старик Норман демонстративно дружелюбно хлопнул его по плечу, рычать не перестала.

От собаки раздражающе пахло мокрой шерстью. Кроме того она ухитрялась портить воздух иными способами.

— Эй ты, псина! — зло сказал он. — Дубина хромоногая. Долго ли ты будешь тут вонять, вот что мне интересно более всего.

Собака издала некий неопределенный звук, означавший, вероятно, что она не намерена говорить в подобном тоне.

— Ну что, давай разговаривать? Эй, псина!

Собака приоткрыла глаз и повела ухом.

— Ты не против, верно? Ну и я не против. Мне, может, всю жизнь хотелось поговорить, а не с кем. Не с теткой же Агатой. С хозяином твоим тоже ведь не разговоришься. Так?

Собака коротко вздохнула. Ему даже показалось, она кивнула своей лохматой, всклоченной головой.

Он не удержался и прыснул, собака тотчас вильнула хвостом.

— Эй, Каппа! Но вот если ты в самом деле умеешь говорить, ну скажи мне хоть пару слов. А?

Собака недовольно заурчала, завалилась набок и вновь глянула на него. «Не болтай глупостей, болван», — сказали ее глаза.

Он нерешительно протянул руку и поскреб пальцами ее затылок. Она сперва насупилась, но затем поощрительно заурчала.

И тогда он начал говорить. Просто говорить, не взвешивая слова, не боясь никого. Когда он говорил что-то по его мнению смешное, принимался для пущей убедительности хохотать во все горло и тогда Каппа тихонько подскуливала, что приводило его в еще большее веселье. Когда он с горечью говорил о печальном, о несправедливом, по его мнению, она шумно вздыхала.

Уже перед сном он вышел из своего флигелька по малой надобности и увидел Хозяина. Тот сидел на ступени крыльца, прислонившись затылком к периле. Взгляд его был недвижно устремлен вверх. Ему это показалось странным, но значения он не придал — чудачеств за Хозяином водилось предостаточно. Однако когда он возвращался, Хозяин сидел все так же, не сменив положения.

— Господин Норман, — осторожно и встревоженно подал голос Гравер. — Эй, господин Норман!

Тот не шевельнулся. Тогда Гравер опрометью кинулся к крыльцу и уже протянул со страхом руку, чтобы встряхнуть Хозяина за плечо, но услышал скрипучий и брюзгливый голос: