— Когда-то они были живыми, как и вы, — говорит. — Помните об этом.

Опустила щипцы в банку. Вгляделась, аккуратно там пошевелила. Потом ухватила щипцами голову, вытащила какое-то существо. Подержала пару секунд над банкой, чтобы жидкость стекла. Положила на чистую белую салфетку. Лягушка. Подняла снова, переместила к себе на ладонь, показала нам длинные, мощные задние лапы, короткие передние. Показала перепонки, гладкую блестящую кожу.

— Посмотрите, как безупречно она сотворена, — говорит. — Как безупречно приспособлена к жизни между водой и воздухом.

И погладила лягушку по щеке.

— Чудо, — прошептала.

Положила снова, на спинку. Осторожно потянула за лапки, распялила их на салфетке. Лягушка таращилась вверх мертвыми, мутными, пустыми глазами.

— Странно она выглядит, да? — спрашивает. — Что-то нездешнее? Пугающее? Не похожее на нас?

— Да, мисс, — пробормотал кто-то.

— В жизни ни одной так близко не видел, — сказал кто-то еще.

— Вообще чего-то из другого мира, — сказал кто-то еще.

— И при этом — такое привычное, — сказала мисс Бют. — Она живет в одном мире с нами, мы это знаем, мы это признаем. Она — наша соседка. Лягушка. Безупречная в своей лягушести.

Вздохнула, взяла скальпель. Посмотрела на Иисуса, который в муках висел над дверью.

— Ради самой высокой цели, — говорит.

Снова посмотрела на нас.

— Это называется препарированием, — говорит. — Когда режут по мертвому. Легко к этому относиться нельзя, ни в коем случае.

Мы так и ахнули — она начала резать. Сначала — вертикально, от горла до низа живота. Потом — второй разрез, горизонтальный. Очень нежно, пальцами и кончиком скальпеля, раздвинула плоть по краям крестовидного надреза, обнажила крошечную грудную клетку, вынула пару крошечных легких, а потом — добралась до крошечного сердца.

— Вот, смотрите, — прошептала. — Кожа, мышцы, кости, легкие, сердце. Нездешняя, пугающая — и совсем как мы.

И снова погладила ее по щеке.

— Прости меня, лягушечка, — говорит.

Положила скальпель.

— По крайней мере, ей уже не больно, — говорит.

А потом подошла к полке у себя за спиной, принесла батарейку, вокруг которой были обмотаны два проводка. Поставила рядом с лягушкой, раскрутила проводки.

— Чего ей не хватает? — спрашивает.

— Что-что, мисс?

— Лягушке. Чего она лишилась?

— Жизни, мисс.

— Правильно, жизни. А если ей вернуть жизнь?

— Что-что, мисс?

— Если ей вернуть жизнь, что бы было тогда?

— Ей бы опять было больно, мисс.

— Она бы со стола соскочила, мисс.

— У нее бы сердце снова забилось, мисс.

— Вот! — говорит. — У нее снова забилось бы сердце.

Взяла один из проводков, приставила к одной стороне сердца. Взяла другой проводок, приставила к другой стороне сердца. Осторожно подвигала проводками, подыскивая нужное место, а потом мы снова ахнули. Кто-то даже пискнул. Сердце дернулось. И еще раз. Мы сгрудились ближе. Мисс Бют снова и снова дотрагивалась до сердца проводками, и сердце отзывалось на прикосновения. Оно билось — как будто лягушка была живой. Мисс Бют дотронулась до других частей лягушкиного тела — лапки дернулись, дернулась голова.

— Как, ожила лягушка? — спрашивает.

— Нет, мисс.

— Конечно нет, мисс.

— Это фокус такой, мисс.

Она улыбнулась:

— Вот именно. Фокус. В духе Франкенштейна.

Убрала батарейку. Вернула на место лягушкины внутренности, кости, кожу. Нежно прижала ее ладонью, Посмотрела на нас.

— Еще раз задам тот же вопрос. Чего не хватает лягушке? Чего она лишилась?

— Жизни, — сказал кто-то.

— Что такое жизнь? — спросила мисс Бют.

Мы не смогли ответить.

— А у лягушки есть душа? — спросила Мэри Марр.

— Этот вопрос задай священнику, — ответила мисс Бют. — Что у нее точно есть — это тайна. Мы вскрыли ее, чтобы отыскать ответ, но тайна сделалась только глубже. Чего ей не хватает? Чего она лишилась? Что такое жизнь?

Где-то далеко, в коридоре, прозвенел звонок.

— Домашнего задания не будет, — сказала мисс Бют. — Просто запомните то, что видели.

Мы потянулись к дверям. Тодд стоял возле класса с хлыстом в руке. Но мы все были притихшие, подавленные. Он сунул хлыст обратно в нагрудный карман. Когда мы проходили мимо него, Дэниел что-то пробормотал.

— Что такое, мальчик? — спросил Тодд.

— Ничего, сэр, — ответил Дэниел.

Тодд сощурился. Дэниел идет себе дальше, прямо за мной. Когда Тодд уже не слышал, пробормотал еще раз:

— Улыбочку, пожалуйста.

Я обернулся, посмотрел на него.

— Доберусь я до нашего гнусного Тодда, — говорит.

И как подмигнет.

— Улыбочку, пожалуйста, мистер Тодд, сэр.

— Пст! Пст!

Вечером вылезаю из автобуса, а меня Джозеф дожидается.