У меня во сне звонит телефон. Шер не хочет брать трубку. Я тяну руку и сбиваю трубку с аппарата.

– Доброе утро, сэр. Вы просили вас разбудить. Сейчас 6.25 утра. Автобус в аэропорт уходит через тридцать пять ми. – Шер, похоже, ушла. Вот блядь. Про Шер – это я все придумал. Она мне не снилась, мне вообще никогда не снятся эротические сны, но Шер мне действительно нравится, и мне очень «нравится ее видеоклип с линкором на «If I Could Turn Back Time»; он замечательно смотрится даже в нелепом, и пошлом, и совершенно безвкусном костюме. Шер – великая актриса. Она целиком отдает себя роли, даже самой дурацкой и абсолютно невыигрышной роли, и делает из нее конфетку. И поэтому она звезда. По сравнению с Мадонной, она… Какого хрена вообще я думаю? Мне пора одеваться. Быстренько собираю сумку и спускаюсь вниз, стараясь не думать о том, почему я все утро думаю о Шер.

– Кто-то, кажется, говорил, что он не признает фантазий. – Голос.

Открываются двери лифта. Гимпо сияет улыбкой. Он уже расплатился. И это он попросил, чтобы нас разбудили звонком. А сейчас он идет выцеплять Z. У него глухо занято. Похоже, он просто снял трубку и не положил ее на место. Я жду у конторки. Появляются Гимпо и Z. Выходим на улицу. Проливной дождь и свирепый ветер. Мы делаем три маленьких шага для человечества – от крыльца до мини-автобуса в аэропорт. За автобус платить не нужно – это такая услуга для постояльцев отеля. Он темно-синий, название отеля написано на боку золотыми буквами.

Z чего-то бормочет. Похоже, он вообще не спал. С помощью последней бутылки «Синей этикетки», пачки порножурналов и двадцати трех каналов спутникового телевидения Z не только раскрыл темный заговор популярной певицы Мадонны, которая вместе с известным информационным магнатом собиралась устроить Армагеддон, но и пресек эти апокалипсические поползновения своим неумолимым пером. В словах Z нет никакой иронии, его вера в силу собственного пера непоколебима. Он зачитывает мне отрывки про богохульную содомскую сучку и ее модных гомоэсесовцев. Я пытаюсь ему рассказать про Винса и Ларри. Он бурчит что-то в том смысле, что я все понял неправильно – его звали Фабио. Просыпающийся Хельсинки проносится за затемненными окнами.

Аэропорт. У меня осталась какая-то финская мелочь, и я звоню в «Jet Taxis» в Эйлсбери, Англия; договариваюсь о цене (двадцать фунтов) и заказываю такси в аэропорт Хитроу, чтобы оно нас ждало по прибытии. Оформление багажа; посадка, самолет. Мое место – ближе к проходу. Я вообще никакой. Самолет выруливает на взлетно-посадочную полосу, командир экипажа приветствует пассажиров. Ремни пристегнуты. Ускорение. Взлет. Резкий набор высоты. Усталость. Бессвязные мысли.

Шум двигателей действует успокаивающе. Мы возвращаемся домой, к семье и любимым. Это было странное путешествие. Стюардессы скользят по проходу туда-сюда. Я даже слышу слабое электрическое потрескивание, что происходит от трения их нейлоновых колготок под узкими синими юбками. Они носят мне водку: несколько дюжин миниатюрных бутылочек с пятиугольником на этикетке – таких прелестных и дружелюбных малышек, что согревают нутро и радуют душу.

Я как раз оценил ладную попку одной, отдельно взятой стюардессы – она так мило вихляется при ходьбе, – и тут Билл пускается в философские рассуждения.

– Мадонна, Царица Чума, Богохульная содомская сучка: сколько на свете людей, которые могут сказать о себе, что в них нет ничего от этой самой сучки? На самом деле, она живет почти в каждом из нас. Это – часть нашей природы, часть – и немалая – нашего «Я», нашей истинной сущности.

Гимпо тоже вступает в беседу:

– Да, Билл. Ты же знаешь, я часто задумывался, что религия – или, вернее, моральные и этические нормы, присущие всякой религии… как бы это сказать… ограничивают человека и его опыт в области истинного бытия, и если бы…

Билл его перебивает:

– Да, Гимп, я понимаю, к чему ты клонишь: что если бы у нас не было этих морально-этических установлений, этой полиции духа, человек обрел бы истинную свободу – свободу жить так, как велит его истинная природа.

Гимпо:

– Каковая, к несчастью, больше животная, зверская, я бы даже сказал – то есть, по сути, злая.

Билл:

– Не совсем, старина, не совсем. Звери, они не злые. Добро и зло – это понятия человеческие. Змей-искуситель, яблоко, познание добра и зла, падение человека, изгнание из рая – это все человеческие идеи. И, разумеется, дело нашей подруги Мадонны определенно доказывает, что если мы примемся потакать нашим глубинным инстинктам, жить в свое удовольствие безо всяких ограничений, не соблюдая моральные принципы, тогда…

Гимпо:

– В смысле, насиловать мертвых детей и срать на лицо топ-моделям?

Билл:

– Да, старина, именно в этом смысле. У нас у каждого есть свои тайные устремления и желания, и для человека это нормально. Но нормальные люди, типа как мы с тобой или Z, все-таки не потакают своим инстинктам. Потому что нас научили, что это плохо. Наши духовные учителя. И только это нас и останавливает.

Я тоже вношу свою лепту в беседу:

– В смысле, чтобы не насиловать мертвых детей и не срать на лицо топ-моделям?

Билл:

– Да. Не насиловать, не убивать, не мучить животных, не разорять птичьи гнезда… в общем, не делать всего того, что суть нормальные и здоровые юношеские поступки.

Этот диалог мудрецов продолжается еще долго, и только когда Билл начинает нести уже полный бред: выдвигает теорию, что ежик Соник это Господь Бог, – я перестаю следить за ходом беседы и погружаюсь в собственные фантазии.

Я вот только проснулся. Z спит.

Двадцать три миниатюрных пятиугольника сделали свое дело. Мне снится младенец Сатана у нас внутри – в смысле, у нас у всех, – такой маленький и невинный, хороший друг Блейка, герой Байрона и Мильтона, мятежник, который может поджечь целый мир, просто чтобы полюбоваться изумительным цветом пламени; который ради забавы развязывает войну, льет чернила на хвостики поросятам, смотрит Бивеса и Батхеда, изобретает рабство и срет прямо в ротик малышке Бекки.