Этот перегруженный мыслью разговор сделался совсем тягостным для окружающих. Лишь Августа, выступив грамотным оппонентом, помогала Тиберию развивать тему. Но в самый драматичный момент формулирования выводов не выдержал Клавдий. Его болезненный организм дал сбой, и в зале раздалось брюшное урчание, а затем последовали еще менее эстетичные звуки. В смущении Клавдий закашлялся, отчего началось обильное слюноотделение.

Ливилла громко расхохоталась, Агриппина фыркала в подушку, ей подхихикивали Нерон и Друз, Антония мучительно покраснела. Лишь слуги и придворные не могли позволить себе проявления эмоций и под страхом смерти хранили серьезность, преданно глядя в глаза принцепса.

Терпение Тиберия кончилось, и он готов был взорваться, но привычно затаил в себе гнев, надрывая душу грузом злобы. Эстафету продолжила Августа. Она с невозмутимым видом стала рассуждать теперь уже о латинской поэзии. В этой связи разговор вскоре зашел о роли божественного Августа в развитии наук и искусств, а в итоге матрона, как всегда, дала понять, что всем хорошим в ту славную эпоху римский мир обязан именно ей.

Августы развязное семейство боялось больше, чем принцепса, поэтому ее никто не перебивал. Только Агриппина осмеливалась слушать престарелую матрону с брезгливой физиономией, а та в свою очередь унижала ее отсутствием всякого внимания. Августа столь убедительно игнорировала Агриппину, что все окружающие невольно проникались пренебрежением к последней. Проигрывая в мимике и актерском мастерстве, Агриппина испытывала жгучее желание перейти врукопашную и вонзить в морщинистое лицо противницы ногти с такой силой, чтобы они там и остались навсегда.

Однако все эти страсти были лишь эмоциональным фоном, на котором разворачивалась беспощадная битва между принцепсом и Агриппиной. Обе стороны изначально готовились к генеральному сражению и сейчас, пристально всматриваясь во вражеские редуты, изучали диспозицию неприятеля, чтобы распознать направление его главного удара и предпринять своевременную контратаку.

Накануне Тиберию донесли, что Агриппина распускает слухи о готовящемся покушении на нее и уже начала принимать противоядия. Он был возмущен и напуган такой грязной игрой вражеской стороны. "Если бы я прибегал к отравлениям своих недругов, то все они погибали бы раньше, чем успевали бы оклеветать меня, и тогда толпа не знала бы ни одного дурного слова обо мне! — ворчал он, разговаривая сам с собою, поскольку в пятидесятимиллионном государстве у него не было иного собеседника. — Однако это явное нападение под видом обороны. Они убьют меня и объявят, что так спаслись от моих посягательств".

Тиберий тревожно посмотрел по сторонам. Яд мог содержаться в вине, многочисленных кушаньях, на губах приветствующей его поцелуем родственницы, в перстне друга, смертельно "кусающемся" при рукопожатии. Наконец, могут быть отравлены цветы, сыплющиеся на него с потолка, лавровый венок, по традиции украшающий его разбухшую от дурных мыслей голову. Беря свежее покрывало, он со страхом вдыхал запах духов, которыми оно было пропитано, а затем то и дело заглядывал под благоухающую восточным ароматом ткань, чтобы проверить, не появились ли смертоносные язвы на теле. Да, он находился в собственном дворце, но именно здесь у него было больше всего врагов, а многочисленные рабы только и ждали случая выгодно продать господина. Кому он мог довериться? Только Сеяну, да и тот, похоже, попал под влияние Ливиллы. "Хорошо, если отравят насмерть, — продолжал он рассуждать, — а вдруг помрачат мой рассудок, чтобы организовать опеку! Тогда они будут вершить свои гнусности, прикрываясь моим именем и опозорят меня в веках!"

От проницательности окружающих не укрылось его беспокойство. Глаза Агриппины зажглись холодным пламенем ненависти и страха.

"Что означает ее сумасшедший взгляд? — думал Тиберий. — Предвкушение победы или боязнь разоблачения? Ах, дочка, что же тебе не терпится! Подожди немного, и все устроится само собою: ты законно воцаришься вместе со своим Нероном. Позволь мне умереть естественным образом! За это время и сыновья твои созреют. Если меня уберут сейчас, то государство окажется обезглавленным, а это будет означать войну, сначала внутреннюю, которая, однако, потом перерастет во всемирную!"

Наблюдая смятение страшного тирана, Агриппина читала в его покрытом красными пятнами лице беспощадный приговор и в свою очередь пристрастно озирала стол и всю окружающую обстановку, стараясь угадать, где гнездится смерть. "А что, если мне просто перережут горло, когда я пойду в туалет? — думала она. — Я умру некрасивой, в непристойном виде! И такой меня увидят сыновья, а еще проклятая Ливилла и ненавистная старуха! И этот дряхлый хамелеон, "грязь, замешанная на крови", как еще в детстве называл его грек-учитель, будет торжествовать победу! О нет, я не допущу этого!"

Агриппина ничего не ела и не пила, что выглядело официальным объявлением войны. Присутствующие злорадствовали, и это было главным лакомством пиршества, сладчайшим вином, которым упивались испорченные души. Однако их страшила опасность взрыва гнева тирана; уж слишком явно здесь покушались на его честь. Проглотить такое оскорбление невозможно. Завтра об этом будет судачить весь Рим, в народе забурлят страсти, а когда они достигнут точки кипения, Агриппина бросит клич, и ее партия, о существовании которой предупреждал Сеян, развяжет гражданскую войну.

По знаку Тиберия слуги подставляли Агриппине все новые блюда, но они оставались нетронутыми. Стремясь рассеять подозрения, Тиберий стал много есть, хотя в такой обстановке у него совсем не было аппетита, хуже того, его вовсе тошнило от одного вида родственниц. Но внезапно он замер с набитым ртом. А вдруг Агриппина специально спровоцировала его поглощать много-численные кушанья, чтобы, пользуясь утратой бдительности, подсунуть ему яд?

Полупрожеванное мясо невольно полезло изо рта наружу. Он сделал судорожное усилие, чтобы проглотить его, но поперхнулся и все выплюнул в полотенце. Глаза окружающих засветились живым интересом. "Неужели свершилось!" — мысленно восклицали они в счастливой истоме, оттого что им довелось присутствовать при историческом событии отравления тирана.