— Видишь, Ком? — шепчу. — Это ты, а это я. Мы вместе в этом мире.

Подходим к витрине ближе. Стоим посреди улицы. Смотрим на самих себя, а они — на нас. Я машу рукой.

— Подними руку, — говорю, и Ком поднимает руку и будто бы тоже машет.

Веду его дальше. Показываю закрытые ворота, за которыми пункт приема металлолома, переулок, в котором находится дядина типография. Рассказываю, какие у Майерсов подают пироги и бутерброды со свининой, рассказываю о судачащих взрослых и играющих детях, которые заполняют эти улицы днем. И вот впереди начинает маячить церковь Святого Патрика.

— А там живет Бог, — говорю. — Вернее, мы считаем, что Он там живет. А может, Он повсюду, но там Он больше всего, там мы к Нему ближе. Ну, или что-то в таком духе.

Облака бегут, и поэтому кажется, что шпиль вот-вот опрокинется. Я смотрю, как он заваливается, но это, понятное дело, обман зрения, ничего ему не будет.

— Все сотворил Бог, — говорю я. — Он за всем приглядывает и все знает.

«Я здесь, повелитель. Отдай мне приказание».

— А может, Он больше за нами не приглядывает и ничего уже не знает, — говорю. — Вот ты что думаешь, Ком?

Ничего, понятное дело.

Я наклоняюсь к нему совсем близко.

— А ты, Ком, веришь в Бога?

Молчит, понятное дело.

Стоим вместе, в молчании, во тьме, и никакого ни в чем смысла.

— И что мне с тобой делать? — вздыхаю.

Опять нет ответа. Мы стоим в молчании, минуту за минутой, и Ком делается мертвенно-недвижным.

— Ты что, ушел, Ком? — Шепчу и знаю, что часть меня, очень большая часть меня хочет, чтобы он ушел, чтобы превратился обратно в безжизненный ком глины, чтобы никогда не возвращался.

Дотрагиваюсь до него. Холодная глина.

— Ком? — шепчу.

И чувствую, как в него снова вливается жизнь.

— Пошли дальше. — Вздыхаю. — Покажу тебе, куда мы уходим, когда уходим.

Чтобы пройти в ворота, ему приходится нагнуться. У летучих мышей самая пора. Парочка сов охотится, ухает. Облака вокруг луны расступились. Мы идем дальше, под ногами Кома скрипит на дорожке гравий.

— Это кладбище, — говорю я. — Здесь похоронены тысячи людей. Многие мои родственники. Мои предки.

Показываю на древние, скособоченные надгробия. Показываю могилы Брэддоков.

Опять получается, что я перечисляю имена. Пригибаюсь к самой земле и в лунном свете читаю, что написано на камне:

— Элизабет Грейс Маккракен. Родилась в тысяча семьсот восемьдесят девятом году. Вернулась к своему создателю в тысяча восемьсот семьдесят восьмом. Возлюбленная жена такого-то… Возлюбленная мать таких-то… Уильям Эдвард Карр. Джорджина Фэй…

Хочу объяснить так, чтобы он понял, — хотя знаю, что не поймет, что все это выше его понимания.

— Нас приносят сюда, когда из нас уходит жизнь, — говорю. — Когда от нас остается одно только тело, нас закапывают в землю.

Он поворачивает ко мне пустые провалы глаз.

«Отдай приказание, повелитель».

— Прах к праху, — говорю и тут понимаю, что вещи, которые я сейчас говорю, которые мы все говорим, выше и моего понимания.

Иду дальше. Веду его мимо новых могил. Продолжаю по дороге перечислять имена. Скоро мы оказываемся у ограды, которая отделяет кладбище от шоссе. Приготовленная пустая могила, через яму перекинуто несколько досок, рядом — холмик земли. Я отодвигаю доску. Всматриваюсь во тьму.

— Вот она какая, земля, Ком. Из нее мы зарождаемся и в нее уходим.

Нагребаю землю в ладонь. Скатываю в шарик. Бросаю его вниз, в темноту.

— Земля к земле, — говорю. — Глина к глине.

Стоим рядом у края могилы.

— Сюда уйдет Чарли Черрис, — говорю.

«Отдай приказание, повелитель».

Я бросаю вниз еще горсть земли. Поворачиваюсь, он идет следом.

— А теперь нам обратно в сад, — говорю.

Полицейские вывесили объявление, его можно прочитать в свете луны: «ПОСТОРОННИМ ПРОХОД ВОСПРЕЩЕН». Череп и кости отливают белым. «ОПАСНАЯ ЗОНА».

Я веду Кома мимо, в разрушенные ворота.

— Это самое древнее место во всем Феллинге, — говорю, пока мы продираемся сквозь боярышник в сторону каменоломни. — Здесь ты зародился, — говорю. — Помнишь?

Указываю на край каменоломни.

— Отсюда упал Череп. Ты был тут со Стивеном Роузом. Помнишь?

Подходим к глинистому пруду. Я выуживаю горсть глины.

— Это ты, — говорю.

Размазываю глину ему по груди. Она высыхает, становится частью его. Он никак не реагирует.