Мать. Американские фильмы хорошие. Я всегда плачу. Всегда плачу. Это потому, что на английском.

Каролина. Ты дала мне пощечину.

Мать. Так делают в фильмах.

Каролина. Было больно.

Мать. А кто теперь тебя захочет?! Даже хромой пес не позарится!

Каролина. Был кое-кто, кто хотел.

Мать. Такой тощий, оборванец.

Каролина. Мы сидели, закрывшись в комнате, а ты готовила нам бутерброды. Входила без стука. Хотела застать нас врасплох. Зачем? Ты думала когда-нибудь о том, что было бы, если бы ты нас застукала? Мои раздвинутые ноги и его голый зад. Зачем, скажи? Ты думала: моя дочь — настоящая шлюха.

Мать. Я готовила бутерброды. С сыром и помидорами. Немного соли.

Каролина. А ты? Ты любила отца?

Мать. Конечно! Любила. Стирала ему столько лет, готовила. Боже, чего я ему только не готовила. Прием на шестьдесят персон. Все в той крохотной кухоньке. Но я справлялась. Заливное из рыбы, свинина со сливами, запеченная картошка, горящее мороженое. Когда был на диете — отварная рыба, овощи, черный хлеб.

Каролина. Я нашла твои письма.

Мать. Какие письма?

Каролина. В шкафу под одеждой. Старые письма, перетянутые красной лентой.

Мать. Они ничего не значат.

Каролина. Кто тебе их писал? Не отец.

Мать. Прыщавый… Он писал мне стихи. Смешно, я забыла об этом.

Каролина. «Я сохну от тоски, считаю дни, как твои родинки. День цеплялся за ночь, словно мои пальцы…»

Мать. «…Лепившие тебя заново… И если бы ты не сбежала…»

Каролина. И если бы ты не сбежала…

Мать. Глупости! Лепившие… Ерунда какая-то.

Каролина. Ерунда.

Мать. Я отца любила, с отцом жила, отцу рубашки гладила.

Каролина. У тебя есть родинки?

Мать. Кажется, есть несколько.

Каролина. Я не знаю твоего тела. Если бы нужно было тебя нарисовать, я бы изобразила тебя в коричневой юбке и бежевой блузке. Так я рисовала тебя в детском саду. Больше ничего не знаю.

Мать. А что, я должна была голой расхаживать по дому?

Каролина. Ты боялась, что я увижу глаза отца. Он уже на тебя так не смотрел. Тебе нечего было бояться… Ляг рядом. Иди сюда.

Мать. Когда я в последний раз так лежала… Столько беготни. Как белка в колесе.

Каролина. У тебя родинка точно там же, где у меня. Под левой сиськой. Раз, два…

Мать. Тридцать четыре… Но сейчас новые появляются. Другие. Больные. На руках. Вот тут, смотри, их много.

Каролина. У тебя красивое тело.

Мать. Старое.

Каролина. Но красивое. Груди довольно упругие. Я тебя не слишком изуродовала.

Мать. Ты все время сиську сосала… Не орала, как другие дети. Болезненная была. Со слабым сердцем. Спокойная такая. Комочек.

Каролина. Ничего не помню. Да и как помнить, если тебя никогда не было рядом.

Мать. Все время на ногах. Столько беготни, дел. А ты не жаловалась.

Каролина. Ты осталась одна, мама. Папа есть, но его как будто нет.

Мать. Он есть. Есть. Я рубашки глажу, готовлю. О боже, как давно ко мне никто так не прикасался. Помассируй еще.

Каролина. Тут?

Мать. Правее.

Каролина. Ты осталась одна. Я не помогу тебе в старости.

Мать. Массируй, массируй, девочка.

Каролина. Наверное, это из-за сердца с правой стороны.

Мать. Опять за свое. Ты опять за свое… Как хорошо. У отца пальцы не такие нежные.

Каролина. Почему ты от него не ушла?

Мать. Все, что я делала, делала для тебя.

Каролина. Не стоило. Видишь, это не окупилось. Я все равно не осталась бы с тобой. Отдала бы тебя в дом престарелых. Грустно, правда? Иди уже и дай мне уйти.

Мать. Не останавливайся. Массируй. Не уходи.

Каролина. Слишком поздно, мама.