Причал
вернуться

Френкель Илья Львович
Шрифт:

«Вcё, все не так, как у людей…»

Вcё, все не так, как у людей, У сосен, лиственниц и елей, — Никто из них не лицедей: Нет гамлетов и нет офелий. Им хорошо стоять и цвесть, Слегка ветвями помавая, Все в мире принимать, как есть, Своей красы не сознавая. Они разумны и добры, Дружны и неподобострастны, И не скупятся на дары, И в том, по-разному, прекрасны.

ПРИЗНАНИЕ

Я записываю вещи то смешные, то печальные, Подбираю к строчкам рифмы то глухие, то кинжальные, Начинаю строчку слева и веду правей, правей, — Очищается от гнева глубина моих кровей. У меня их — две реки: темная венозная, Непрозрачная, густая, дьявольски-серьезная, И другая, между прочим, более нормальная, Ничего особенного — кровь артериальная. Эти реки состоят из триллиона шариков, Разноцветных, теплых, ярких маленьких фонариков. Я включаю их в игру, Полную романтики. Подключаю их к перу, Открываю крантики. Лень и робость — тут как тут: Течь свободно не дадут…

АХ ЕСЛИ Б…

Народ лень матушкой зовет, — У ней полно детей: «Лентяй харчи без соли жрет», «Лежачего не бей»… Мне говорят — не первый я, А лень, мол, древний грех. Все так. Но ежели Илья Ленивей прочих всех? Такого лодыря, как я, Ленивей в мире нет: Не заработал ни копья, А требую обед. И завтрак утром нам подай, — Здоровье бережем. Работать ложкой — не лентяй, И вилкой. И ножом. Кто спать ложится, не поев, — Дурные видит сны. Насчет еды я сущий лев, — Спросите у жены. Увы, работа мне вредна, Полезен отдых мне. А жизнь — она у нас одна. Вот если б было две! Как я трудился б во второй! Да нет ее — беда! И вот зазря пропал герой. Пропал герой труда…

«Замолк…»

Замолк. Молчал. И домолчался: Всем невтерпеж. Мне невтерпеж. Рукой махнули домочадцы: «В нем ни черта не разберешь!..» Им невдомек, что я лечился От черной накипи внутри. Я отболел, отшелушился: Всех здоровей, — держу пари! Освободились мышцы тела От судорог, от столбняка, Душа опять взялась за дело — За кочергу истопника.

ЛИКБЕЗ

Сейчас у нас стихи в почете, Не важно — с рифмой или без. Стихи читают дяди-тети, Напоминая мне ликбез: Ту поразительную пору, Когда, наперекор судьбе, В любой подвал, в любую нору Врывались сразу «А» и «Б». И деды, шевеля усами, Букварь читали нараспев И по линеечкам писали, Рукою руку подперев. Тогда учили взрослых дети, И в этом был великий смысл, Как математик на рассвете Открыл бы суть искомых числ…

МЕСТОРОЖДЕНЬЕ

В Алатау, меж другими, есть ущелье… Суть не в этом — там полно таких теснин, — И не родниками, не тяньшанской елью Славится ущелье Чон-Кемин. Что там, в Чон-Кемине, кроме скал, поросших Елью? Что еще там, кроме родников? — Множество поэтов, разных и хороших, Перепроизводят горы чудаков. Может, это климат стороны киргизской, Той, что называется вкратце Чон-Кемин, Не высокогорной и не слишком низкой — Но на всей планете Чон-Кемин один! Зависть — это плохо. Зависть — это стыдно. Я и не завистник, боже упаси. А месторождений мало, очевидно, — Просто не хватает на большой Руси. И певцы кочуют, сущие цыгане, И одно лишь место признают — Москву, Даже я, рожденный в городе Кургане, А в Москве прописан, а в Москве живу… Может быть, генетики что-нибудь предпримут, Продираясь в дебрях следствий и причин. А пока поэты — там, где микроклимат, Тот, что называется вкратце Чон-Кемин.

ПРИЧАЛ

«Надо видеть, во-первых, в натуре…»

Надо видеть, во-первых, в натуре Настоящее море. Не то, Что форсит в нарисованной шкуре, Сущий франт в заграничном пальто. Позабудьте цветную открытку, Где лоснится лазурь сквозь глазурь, А палит без прицела, навскидку, Море в небо зенитками бурь. Вспоминаю, как голый и босый Уходил по песку за причал, А рыбачий баркас остроносый За спиною мотором трещал, А мартына метровые крылья Вдруг роняли перо на песок… Повезло мне: случайно открыл я Первозданного мира кусок. Я поладил со здешним народом, К необычному быту привык, Полюбился мне странный язык — Говор, пахнущий рыбой и йодом. Солнце. Тянет смолой от бортов. Сами варим уху без хозяек. Сколько тут же придуманных баек Я слыхал из обветренных ртов. А один — тот, что юшку мешал, — Самый старый рассказчик причала, Говорил, и ему не мешал Ни прибой, ни что чайка кричала. Рыбаки усмехались: «Брехня!» Жить и рыбку ловить интересней. А старик — не для них, для меня — Излагал свои саги и песни. Я же чаечьим длинным пером Эти вирши записывал в хате. Чуть пригладил… Но нет, топором Их не вырубить, — так и читайте…

ЗА ПАРУС

Увы! Он щастия не ищет… Лермонтов
Ишла шаланда с рыбаками — Мускатий вел ее вперед. Имея парус под руками, Но недостачу из сетями: Завпроизводством не дает… Ворчали тихо рулевые: «Нема обратно обкидных… Колы б мы малы обкидные… Не можно вже без обкидных…» И вдруг плеснуло слева, справа. Забеспокоился мартын, Но Арфано заметил здраво: «Була б в шаланде тая справа, — Без обкидных же — сущий блин… Завпроизводством щучий сын!» И все взялись ругать ошибку Руководящего звена, А той мартын хватае рыбку, Бо птыцям ндравится вона… Ишла шаланда с рыбаками — Мускатий вел ее назад. Имея парус под руками, Но недостачу из сетями: Завпроизводством виноват… Трепал их шторм девятибалльный, Кружил туман, кусал комар, И черный кливер погребальный Пришлось рубать в один удар. Утихли ветры низовые. Играет солнышком прибой: «Ось колы б дать нам обкидные, — Улов бы мы имели той…» От так ворчали рулевые, Засыпав юшку скумбрией. А по песках бродили жинки И скрозь с кошелками в руках, — Бо есть у всех в хозяйстве свинки, Все при курях, все при детях…