Там были испуганные старики, наверное ветераны, которые смотрели на нас и молчали.

— Ваше войско разбито, командир мной пленен, — сообщил я им новость и демонстративно еще раз по хозяйски похлопал ее по попке.

— Где у вас ошейники для рабов? — спросил я. Один из них самый старый, уже без прошлой боязни спросил: — сколько надо?

— Мне один, но самый лучший, для нее вот, показал я на грессу. Гресса орала и приказывала им напасть на меня, грозила принести их в жертву. Но старики смотрели на ее торчащий зад над моим плечом и мстительно посмеивались. Потом покопавшись в одном из возов, вытащили мне просто шикарную сбрую. Белый кожаный ошейник с изумрудами и черный поводок.

— То что надо! — Обрадовался я и застегнул ошейник, после этого женщина потеряла сознание.

— Обоз не грабить, — сказал я, можете идти, можете остаться.

— Нам уже человек обратно хода нет, нас в жертву принесут с муками, возьми нас в плен, предложил тот же старик, пленных милуют.

— Идет, — согласился я, — вы пленены вместе с вашей командиршей. Сложите оружие в обоз и охраняйте его, разрешаю праздновать победу над рабством. Если есть в обозе выпивка.

— Выпивка есть, — кивнул тот же, а грессу лучше бы ты убил, от нее только зло одно, и тебе, и нам.

— Посмотрим, — не стал я отвергать предложение умудренных жизнью старцев. — Может перекуем злодейку. — Опять взвалил ее на плечо и прыгнул телепортом к провалу. От туда раздавались стоны и мольба.

— Эй вы! — крикнул я, командиры у вас есть?

— Есть! — раздался звонкий женский голос. Я поморщился, опять баба и что ты будешь делать.

— Я предъявляю вам ультиматум! — Если сдаетесь и считаете себя военнопленными, я вытащу вас от сюда. Если нет засыплю живыми. Время на обдумывание даю одну ридку.

— Сдаемся! — раздались сотни мужских возгласов, которые заглушили женские возмущенный крики.

— Тогда командование меняется. Я ваш новый командир, все грессы разжалованы в наложницы. За неподчинение приказам оккупационной власти расстрел на месте, — закончил я свой короткий ультиматум и подумал, во я выдал! Сам себе удивился. Но оставлять командование пленными за командиршами, было глупо и опасно.

— Мужчины назначаются новыми командирами отрядов пленных. Всех гресс в рабские ошейники.

Наступила тишина и она прервалась возмущенными воплями чернушек.

— Выбирайте, или вы с ними тут будете погребены, либо вы берете власть в свои крепкие мужские руки и я вас втаскиваю. Через некоторое время послышался приглушенный писк. И мужской голос прокричал. — Мы приняли ваши условия.

— Тогда подождите, я скоро. — ответил я и отправился к глендару. Все гленды и гномы стояли и пялились на то место где раньше стояли войска противника. Потом все стали пялиться на меня. Я подошел и аккуратно положил даму у ног глендара.

— Вот ваше сиятельство, командир поверженного противника сдался в плен при виде грозно марширующих колон гномов и глендов. Даже земля не выдержала и поглотила все силы противника, кроме обоза.

— Что прикажите с ней делать? — я невинно смотрел на пораженного Грндара, а тот отошел от ведьмы подальше и с опаской сказал, — ты принял от нее сдачу, ты ей и владей.

— Тогда нужно принять плененных солдат и разместить их в лагере для военнопленных, — не стал возражать я. Нам досталась бескровная победа над коварным врагом. Побежденный удалью и бравым видом нашего войска, он пал духом и сдался.

Глендар махнул рукой и сказал, командуй друг, я чего то устал и ушел в свою палатку.

Командовать так командовать, не стал спорить я.

— Хирдман, — посмотрел на командира, сводного отряда, который улыбался во весь свой не маленький рот.

Организуй прием обоза вместе с обозными, они сдались первыми и пусть остаются с обозом, а вот солдат надо принять, отделить от гресс и забрать оружие. Выполнять! Потом праздник и награждение, — подмигнул я ему.

Я не стал засыпать столь очевидное свидетельство проявления своего «могущества», а попросил малыша сделать уклон во рву, чтобы объятые страхом Дзирды смогли покинуть земляную тюрьму.

Мне надо было чтобы у этой толпы солдат не возникло желания, восстания.

Поэтому они выходили и видели их грозную гресса Ильридану покорно лежащую у моих ног в рабском ошейнике и на поводке. Конечно, какому- нибудь изнеженному гуманисту — мечтателю это могло показаться грубым проявлением и не гуманным, по отношению к красивой женщине, Но я уже знал, что за этой красоткой тянется длинный шлейф жертвоприношений. Из нее в детстве вытравили жалость и милосердие. Дай ей волю и она без тени сомнения пустит кровь всему своему войску, обвинив их в предательстве.