– Эй! Не ты ли тот самый Иехуда из Арбелаха, который учился у отступника Кадиша в его богомерзкой ешиве? [30] Отвечай! – грозно сдвинул брови Киафа.

– Я, я, точно я! – запричитал доносчик. – Я, Адмор, [31] вовремя раскаялся и рассказал о всех темных делах, что там происходили на моей памяти.

– Да, я помню, – брезгливо поморщился первосвященник, – я тогда был служителем в Иерусалимском храме и слышал о той истории. Но позволь-ка, ведь доносчик из тебя получился дурной! Ведь тогда так никого и не схватили?

– Нет, Адмор, – с искренней досадой ответил Иехуда. – Но самые верные ученички, любимчики Кадиша, уплыли из Акко в неизвестном направлении, их нет более в Иудее, я в том готов перед вами, Адмор, поклясться. Тот ессей, который ныне ходит в долине Иорданской и смущает народ своими речами, говорил, что вскоре придет великий пророк, и будет он лицом молод, а душою стар, и принесет мир и обновление людям Израиля.

Киафа слабо отмахнулся от слов негодяя и, позевывая, ответил, что о таких «пророках» он слышит уже не в первый раз. Небывальщина и глупость, хотя этого смутьяна неплохо было бы изолировать. Он подумает, как это лучше сделать, чтобы не вызвать волнений или еще, чего доброго, восстания.

– Адмор, мне кажется, я знаю, о ком говорит этот смутьян из ессеев. Юношей с душою старика называл проклятый Кадиш своего любимого ученика по имени Йегошуа Хариди, сбежавшего на галере из Акко много лет назад. С ним были еще двое, Шимон Пирус и Фома Каллей по прозвищу «Близнец». Что, если так оно и есть, я прав и умник Шуки возвращается домой?

– И что с того? – Киафа подался вперед, искусно сыграл равнодушие, хотя внутри его все было вовсе не так уж спокойно. – Храм сложен из нерушимых камней, римляне не суют нос в дела веры нашей, так что беспокоиться по случаю возвращения какого-то там Йегошуа Хариди нет повода. Впрочем, ты прав, когда высказываешь мне свои опасения. Это свидетельствует о твоей верности Синедриону и нашей вере, завещанной Моисеем. Мне бы стоило наградить тебя, – проговорил Киафа, внимательно вглядываясь в лицо Иехуды, и с удовлетворением заметил, как при словах о вознаграждении глаза доносчика заметно оживились, радостно забегали. «Значит, все это правда, что он говорит. Значит, нет в том какой-нибудь неведомой мне хитрости. Значит, он не фанатик, а обыкновенный продажный негодяй, которого волнуют лишь деньги, а раз так, то на него можно положиться». – Прикажу давать тебе деньги каждый месяц. Приходи в мой дом тайно, по ночам. Чтобы никто не смог тебя распознать, скрой лицо свое под капюшоном. Как появится тот, о ком ты мне рассказал, немедленно беги ко мне с известием, и я скажу тебе, что надлежит сделать. – Киафа в задумчивости потрогал кончик своего крючковатого носа, придававшего ему некоторое сходство с ястребом-стервятником. – А ответь-ка мне на такой вопрос: где нынче все те, кто учился в ешиве Кадиша? Имеешь ли ты с ними какие-нибудь отношения?

– С некоторыми, Адмор. Но в точности знаю обо всех прочих, где и кто из них сейчас находится.

– И сколько их всего?

– Вместе со мной, Адмор, тех, кто учился у Кадиша, насчитывается тринадцать человек.

– Можешь ли назвать мне их имена?

– Да, Адмор, я с радостью назову тебе их. Это некий Шимон, сын Ионы, по прозвищу «Камень», младший брат его Андрей, братья Игаэль и Яков Зеведеевы, Луккац, который теперь живет в Вирсавии, Варфоломей Нафанаил из Каны Галилейской, Фома, Яков Алфеев, Фаддей Леввей, Симон Кананит, сын Клеопы, а также Савл Шауль, про которого говорят, что он утонул. Еще там были я и Шуки, итого тринадцать человек. Но я раскаялся, я был отдан туда ошибочно, и чем дольше я находился среди тех, чьи имена сейчас назвал, тем более невыносимым для меня становилось пребывание в ешиве. Я часто возражал старому Кадишу, когда он пытался заставить меня заучивать свои возмутительные ереси, а за это он приказывал мне простаивать у позорного столба целыми днями!

«Настоящий предатель, чье сердце ожесточено жаждой мести, а помыслы корыстны. Такой ощущает собственную ничтожность и жаждет сделаться хоть сколь-нибудь значительным лицом, жаждет пусть тайной, но власти. Такой пойдет до конца». – Киафа позвал слугу, велел принести вина, себе разбавленного, а гостю покрепче, помолчал немного, затем сказал:

– Твое здоровье, Иехуда из Кариота, верный сын Израиля, страж иудейский. Познакомься с этим Иоанном, и если предположения твои окажутся верными, если и впрямь ожидает он известного тебе Йегошуа Хариди, то дождись его и войди к нему в доверие. Я смогу возблагодарить тебя, Иехуда, смогу дать тебе то, чего не дала тебе вся твоя прежняя жизнь. Ступай…

Предатель поклонился и вышел. Киафа погрузился в долгие размышления, но в тот день так ни к чему определенному и не пришел. Решение явилось к нему много позже, уже после того, как Иехуда из Кариота принес весть о возвращении Шуки и двух его товарищей из дальних странствий…

Подход Иехуды к Христу произошел с легкостью необычайной, да и сам Иисус, увидев подле Иоанна фигуру, с детства ему знакомую, зеленоватые, словно подернутые тиной глаза Иехуды, его тонкую, почти несуществующую верхнюю губу, без тени и фальши подал ему руку, распахнул объятия, тогда как Петр и Фома этому возобновлению знакомства рады вовсе не были. Воспоминания о проказах прежнего однокашника со временем сгладились, многие подробности были безвозвратно забыты, но впечатление об этом человеке по-прежнему не утратило своей остроты: подловатый двурушник, никогда не выскажет в глаза и сотой части того, что думает, – верно, о нем было сказано насчет камня за пазухой. Но Иисус был ему рад, как был рад всему, что встречал по дороге домой, каждому родному лицу, а для него давно уже не было особенной разницы, знаком ли был ему тот или иной человек прежде. Ко всем он относился одинаково тепло, для каждого имел замечательное в своей доброте слово, быстро и безошибочно находящее дорогу к сердцу человека. И тот, к кому оно было обращено, обретал радость и надежду. Былые, изрядно стертые, взращенные лишь только в одной молитве образы древних пророков воплощал в себе этот молодой человек, с виду самый обыкновенный, но стоило ему заговорить, и окружающие видели в нем невероятное, подлинное совершенство в том виде и образе, как с рождения представляет его каждый. Иехуда, встретившийся им на дороге будто бы случайно (они шли по обочине, он протрусил мимо верхом, а затем с радостными возгласами осадил коня, спешился и бросился к «милым друзьям»), Иехуда, лелеявший во всем и всегда одну только собственную выгоду, Иехуда, столь во многом олицетворявший все главные пороки людские, притворился овцой кроткой и смиренной, до поры укрыв от простого взора свои шакальи, острые, словно римские копья, клыки. И Иисус, который давно уже видел не так, как обыкновенно видят люди, Иисус, взгляд которого освещал любой, даже самый тайный уголок человеческой души, предложил Иехуде остаться подле него: «Вот, думаю собрать философскую, на манер греческой, школу. Пойдешь ли в ученики мои с тем, чтобы после понести слово, тебе данное мною, остальным?» И этот ужасный человек, раздираемый пороками настолько, что и сам не мог бы определить, какой из них в нем верховодит, дал свое согласие, пообещал собрать всех, кого учил когда-то Кадиш, а взамен на свое согласие получил от Иисуса новое имя.

– Отныне все мы и все в нас самим же нам не принадлежит. Отныне мы живем для людей, сколько бы их ни было на всей земле, в любой стороне. Потому меняем свои имена, дабы легче было их запомнить и произнести в разных языках. Быть тебе Иудой. А по месту рождения твоего в Кариоте-городе Иудой из Кариота станешь отныне прозываться.

Под этими новыми именами и сам Иисус, и все, кто примкнул к нему за тот короткий срок, что оставалось Христу находиться среди людей облаченным в тело свое, как во временную, сменную одежду, приняли священное омовение от всех грехов в реке Иордан, смыв остатки прежней веры – веры в предопределенность всего, что станет с человеком, и в безволие самого человека, веры в бесконечный человеческий эгоизм, стоящий за всяким, даже самым святым и бескорыстным, самым высоким поступком, веры, которая вся сплошь пропитана магическим, отнюдь не безобидным духом и несет в себе зерна древнего дара Люцифера и Аримана – второго «я» Сатаны, падшего ангела, существование которого она столь тщательно стремится скрыть.

Дав согласие Иисусу, верхом на коне, что куплен был на деньги, данные Киафой, вероломный предатель наведался по известным ему адресам и сообщил бывшим ученикам Кадиша, что настало время всем им воссоединиться и последовать за Йегошуа, преобразившимся в Иисуса Христа, сына Божьего, заступника Израиля, подобного Иисусу Навину, и мессии, подобного Моисею, несущего свет новой веры людям. И те, кто слушал слова эти из предательских ядовитых уст, не услышали в них никакой фальши, так как сердца их были открыты и помыслы чисты, а память сохранила доброту Кадиша и восторг от предвкушения этого небывалого воссоединения под началом любимого всеми ими Шуки – умнейшего среди них, обожаемого ими так, как обожают настоящего, истового лидера, живущего не для себя, но для тех, за кого сам себя он считает ответственным перед Богом. Так Иисус собрал вокруг себя одиннадцать ближайших учеников своих, одиннадцать апостолов, а двенадцатым стал Матеус, получивший имя Матфей, тот самый римлянин, когда-то вставший на пути Мирры и Гиркана у площади перед синагогой, торговец, затем оказавший им помощь во время бегства в Египет.