Теперь каждый день, принимая у секретарши бумаги или выта­скивая в своем подъезде газеты из почтового ящика, Юшков ждал повестки. Иногда ему казалось, что ему безразлично, чем все кон­чится, лишь бы кончилось скорей. Никак не удавалось забыть голос Поздеева: «Мы все выясним». С нажимом на «все». Однажды в сто­ловой он услышал разговор о себе. В очереди, не видя его, разговари­вали две кладовщицы. Одна говорила, что нужно съездить в деревню к матери, другая посоветовала: «Попросись у Юшкова, он отпустит». «Думаешь?» — сомневалась первая. Вторая ответила: «Кажись, он нев­редный». О Белане постепенно забывали. Еще не все на заводе знали, что он арестован, еще только начинали бродить слухи, а в отделе уже привыкли к новому начальнику и с каждым днем все меньше присматривались к нему, уже составив какое-то мнение, уже прини­мая его как данность, к которой надо приспосабливаться. Конвейер требовал детали. Склады пустели. Снабженцы отказывались от ко­мандировок, а водители — от сверхурочных рейсов. Надо было что-то делать.

Юшков позвонил в прокуратуру. Может быть, и собственная неопределенйость подгоняла его, но было и оправдание: следователи могли помочь заводу. Оказалось, что Шкирич уехал в Москву. Приш­лось опять говорить с Поздеевым. «Помочь заводу?» — Поздеев по­медлил, подумал и назначил время.

Заговорив, Юшков уже видел себя глазами Поздеева: пришел жулик и пытается изображать честнягу, для которого интересы производства превыше всего. От этого все, что он собирается сказать, ему самому стало казаться ненужным и нелепым. Он объяснил: рань­ше работа держалась на толкачах, фиктивных нарядах и других не­законных делах. Так работать теперь мешают следователи. Тут Поз­деев скромно улыбнулся. Юшков продолжал: «Но раз вы уже изме­нили нашу жизнь, доводите это до конца. Чтобы работать по-иному, нам нужна независимость от поставщиков на какое-то время. Нужен запас. Его можно создать с вашей помощью. У нас скопилась некон­диция— брак, который мы не ставим на машины. Потребуйте у за­вода справку о ее количестве. С этой справкой как с официальным документом я поступлю как новое правительство, которое не призна­ет долгов старого. Я добьюсь, чтобы этот брак нам заменили на год­ное в счет прошлых поставок. У меня будет запас, я встану на ноги».— «Вам нужно, чтобы я потребовал у вас же справку?» — «Не могу же я написать ее сам для себя, это не будет тогда документом».— «Это ваша личная просьба?» — спросил Поздеев. Юшков кивнул. Поздеев подумал. Странно улыбнулся. Юшков тоже улыбнулся. «Ка­кие у вас были отношения с Беланом?» — «Хорошие отношения».— «Почему же вы его сейчас топите?» — «Я?» — «Ну не совсем же вы несведущий в наших делах человек. Вы хотите теперь всю недостачу свалить на Белана. На старое правительство, как вы говорите. Вы же не можете не знать, что его наказание будет зависеть от размеров материального ущерба, который мы установим». Юшков вспотел. «Я думаю только о своей работе. Наказание — это ваша работа. А я хочу начинать чистый. Мы всегда стоим на коленях перед постав­щиками. Будет запас — мы встанем с колен...» «В общем, дружба дружбой,— сказал, нехорошо улыбаясь, Поздеев,— а служба служ­бой. Не повезло Белану с друзьями... Сколько вы получили от Па­щенко?» «Триста рублей»,— сказал Юшков. Голос его осел. Что он ни делает теперь, все выходит мерзко. Когда он успел так запутать­ся? «За два двигателя?» — «Наверно».— «Почему наверно, а не точ­но?» — нахмурился Поздеев. Юшков сказал: «Откуда же я могу знать точно?» — «Вы ведь собирались дать ему два?» — «Так мне велел Белан. Он сказал: ни в коем случае не давай больше».— «Принимая деньги, вы считали, что вам платят за два двигателя?» — «Нет».

Поздеев поправил очки. Мол, ну и надоел ты мне со своими увертками, братец. Юшков пытался представить его без очков. Вну­шительный подбородок, волосы до плеч... Тоже было бы неплохо.

«Белан сказал мне, что Пащенко должен ему триста рублей и что эти деньги Пащенко передаст ему через меня». «Ловко,— сказал Поздеев.— Ловко, да не сходится. Значит, принимая деньги, вы ни­чего противозаконного в этом не видели. Почему же вы скрыли их, когда пришли к Бутовой? Взяли бы да передали».— «Мне показа­лось, момент для этого не подходящий».— «Почему?» — «Вы бы вос­приняли это... Мне тогда показалось, что это вызовет много ненуж­ных подозрений и вопросов».— «Потому что вы знали, что эти день­ги — взятка».— «Все не так просто...» — «Но как же! Не могу же я всерьез поверить после всего, что вы сами мне рассказали, что, при­нимая деньги у Пащенко, вы считали, что он отдает долг. Какой долг? Вы считали его старым другом Белана?» — «Нет».— «И у вас даже мысли не появилось, что это взятка? С вашим-то опытом!» — «Я до­гадывался, что это взятка... Когда Белан позвонил и попросил взять деньги, я не придал значения... Но потом, когда Пащенко достал их... Дело в том, что они лежали, заранее приготовленные, в папке сре­ди бумаг...»

Поздеев захохотал: «Ну, тут уж действительно трудно не по­нять. Удивляюсь вам. Сами такие вещи рассказываете и сами про­должаете запираться. Значит, тогда вы поняли, что это взятка?» — «Да».— «Ловко»,— сказал Поздеев. Юшков запнулся. «Почему ловко? Я рассказываю как было».— «Ну-ну».— «В общем, когда я пришел к Бутовой, я был уже уверен, что это взятка. Почему тогда пытался скрыть?.. Это была, конечно, глупость. Но ведь у нас с Беланом бы­ли, в общем, неплохие отношения, как мой начальник он мне нра­вился... ну, какая-то инерция отношений сработала...» «Психология, значит,— сказал Поздеев, взглянув на часы.— Хорошо. Вы хотите психологию — давайте психологию. Белан вам нравился, и вы вдруг, внезапно, увидев деньги в папке, узнали, что он взяточник. Да вы должны были бы... ну я не знаю что, не с ума, конечно, сойти, но возмутиться, опешить... Какая тут, к черту, инерция!» «Вы серьезно считаете, что я должен был возмутиться?» — сказал Юшков. «Вас это не возмутило?» — заинтересовался Поздеев. «Конечно, нет».— «Инте­ресное признание».— «Скажите,— спросил Юшков,— у вас замшевая курточка. Откуда она?» — «Мы закончим этот... разговор и погово­рим про мою курточку».— «Они не продавались в магазине. Это де­фицит. Их можно достать только по знакомству. Вас это не волну­ет? Может быть, вам подарили ее. Тогда кто-то другой доставал ее по знакомству. Это вас возмущает? Нисколько. Про себя я вам все рассказал. Больше пяти лет сам дарил конфеты, поил нужных лю­дей водкой. И вы считаете, что меня могут вывести из себя эти три­ста рублей. Да я тогда давно бы уже, как вы говорите, с ума со­шел!» — «И если бы у Бутовой не оказались в тот момент мы, вы спокойно отдали бы деньги и все продолжалось бы? Белан брал бы взятки, а вы бы видели и молчали?» — «Я постарался бы уйти... если бы смог».— «Выходит, в укрывательстве преступления вы уже соз­нались».— «Да. Сознаюсь. За это положена тюрьма?» — «Может быть, может быть.— Поздеев был озадачен.— Вы, во всяком случае, упрямее, чем я думал...» — «Да уж тут-то в чем упрямство?» — «А ведь вы могли бы уже убедиться, Юшков, что запирательство не приводит ни к чему хорошему. У нас уже протокол с вашими лож­ными показаниями. Многовато всего набирается. Нужен ли нам с вами еще один такой протокол?» «Если бы вы спрашивали прямо,— сказал Юшков, помолчав,— мне было бы легче отвечать». «Времени у меня мало,— зло ответил Поздеев.— У меня сроки. А вы на прямые вопросы не отвечаете. Ну спрошу я вас сейчас про сто пятьде­сят рублей, так я заранее знаю, что вы мне ответите. Вы скажете, что Белан был их вам должен». «Какие сто пятьдесят рублей?» — «Пащенко дал вам триста. Бутовой вы передали сто пятьдесят».— «Белан так просил».— «Я и говорил».— «Но это-то легко проверить! Вы у него спросите!» «Проверим»,— скучно сказал Поздеев.

Он вытащил из стола бланк, стал писать. Юшков ждал. «Поеде­те в Москву,— сказал Поздеев.— Вот вам повестка. В понедельник в тринадцать часов должны явиться в прокуратуру Союза. Распиши­тесь, что получили». После этого он вернулся к протоколу, быстро его закончил и дал подписать Юшкову.

Юшков еще успел вернуться на завод, объяснить Хохлову по те­лефону, почему его в понедельник не будет, и ввел в курс самых срочных дел Фаину, которую оставил вместо себя.

Провожала его Ляля, Алле Александровне, чтобы ее не волно­вать, сказали, что он едет в командировку. Ляля сердилась. Все во­скресенье с утра до самого отъезда она постоянно обнаруживала, что Юшков в чем-нибудь виноват. И белье в прачечной он забыл получить, и о свежей рубашке не побеспокоился заранее, пришлось стирать в последнюю минуту, и с сыном был невнимателен, а по пу­ти на вокзал забыл пробить в троллейбусе талоны, вспомнил о них только когда вошел контролер, и тогда Ляля сказала: «С тобой дей­ствительно в тюрьму угодишь». «А это уже обычная женская под­лость»,— сказал Юшков, и они перестали друг с другом разговари­вать. Как на грех, встретили на перроне Валеру Филина вместе с новенькой девушкой из его бюро. Они ехали тем же поездом на ВДНХ с чертежами заводского стенда, уже поставили в вагон свои вещи и вышли прогуляться.

Утром поезд пришел в Москву. Ровно в час Юшков постучал в дверь, номер которой был указан в повестке. Шкирич был в форме с майорскими звездочками, и в первое мгновение Юшков его не узнал.

«Поздеев вам ничего не объяснил?» — спросил Шкирич. Юшков покачал головой. Шкирич рассмеялся: «Рассердили вы его. А чего вы хотели? Пащенко нам уже все рассказал, мы вам намеки делаем, а вы уперлись на своем: не было никаких денег! Думаете, это облег­чает работу?» «Я потом сам ему позвонил»,— сказал Юшков. Шкирич кивнул: «Знаю. А теперь мы с вами поедем в тюрьму. Навестим ва­шего бывшего начальника, поговорим втроем...» — «Очная ставка».— «Точно.— Шкирич улыбнулся.— Снова сведения из кино?» Помнил.

Они ехали в «Волге», вошли в проходную, миновали стеклянную стойку с окошком, дежурный милиционер пропустил их на лестнич­ную площадку, поднялись на второй этаж и шли по коридору, пока Шкирич не открыл одну из дверей. Там было два стола и несколько стульев. Предложив один из них, Шкирич сел за стол, разложил бумаги, начал писать. «Вы не волнуйтесь, Юрий Михайлович, расслабь­тесь. Никаких неожиданностей не будет. Поговорим о старом, о чем уже говорили, чтобы уж окончательно...»

Постучали. Сержант ввел Белана. Юшков ждал полосатую куртку, а Белан вошел в своем сером костюме и красной рубашке, как в тот день, когда уезжал на АМЗ. Улыбнулся Юшкову, изображая приятное удивление: «Юра, и ты тут? Как в том анекдоте: а кто же в лавке остался?» Он и здесь играл. Оба не знали, можно ли поздо­роваться за руку. Шкирич показал Белану на стул — подальше от Юшкова.

«Ну что ж, Анатолий Витольдович,— сказал он, вздохнув оттого, как много ему еще писать и как мало у него на это времени.— Вы все хотели, чтобы я поговорил с вашим заместителем. Вот... я его и при­гласил».— «Естественно,— сказал Белан, как бы оправдываясь в том, что заставил человека хлопотать.— Вы спрашиваете такие вещи, что я могу и ошибиться. Всего не упомнишь». Он очень переигрывал в не­принужденности. «Так.— Шкирич листал бумаги.— Тридцатого сен­тября с новых двигателей были сняты вентиляторы. Кто дал это ука­зание?» «Последний день квартала.— Белан изобразил попытку вспомнить.— Я занимался нарядами. На конвейере был Юра. Навер­но, он дал это указание. Мог бы и я: на конвейере всякое бывает, поломается или пропадет деталь — снимаем с новых двигателей, лишь бы конвейер не стоял».— «Могли бы вы, но не вы?» — «Нет, не я».— «А вот Юрий Михайлович говорит, что вы».