— И что же ты сказать-то хочешь? — не выдержал трактирщик.

— Что не смерть Ульса-то подкосила. Убили его, как пить дать убили…

— Ну, так, у пана вашего благородия много врагов было, экая невидаль, — буркнул его собеседник.

— Врагов, способных оставлять на потолке и стенах борозды от клыков и когтей? Нет, тут явно нечистый постарался.

— Все ты брешешь… Уже лет эдак пятьдесят не водится тут такая нечисть, — уверено возразил трактирщик. — Всех охотники перебили.

— Может, думаешь, я шучу? Али привираю? — подвыпивший мужик был готов отстаивать свою позицию до последнего. Стукнув по столешнице он привстал, чуть было, не побив пустые чарки.

Завидевший такое дело трактирщик поспешил сменить тему проворчав:

— Да бес с ним, с этим Ульсом. Утащила его какая пакость в Бездну, так туда ему и дорога. Может, новый пан начальник городской стражи лучше будет…

— Ага, как же! Чую, поменяли мы шило на мыло. От ставленника Пузыря нечего добра ждать. Всех нас прижмет к ногтю. Нет, братцы, вы мне что хотите, говорите, а я считаю, что стабильность — залог счастливой жизни, — важно покачал головой выпивоха.

— Эх, тяжкая наша доля, — икнул его товарищ, шмыгнув носом. — Что при Ульсе жилось плохо, что при этом, новом. Власть меняется, а в Северном Квартале все по-прежнему

Мужики согласно повздыхали, наполнив чарки.

Манул еле удержался от ехидной подколки. Ага, как же… Стабильность — залог успеха. Такое только для тупого скота подавай. Ему-то действительно, что царь-маразматик, что садист — олицетворение закона. Стаду все равно. Лишь бы своя шкура цела была, да был какой медяк на горилку. И гори оно все пропадом!

— О, а слыхали про эти убийства? — тут же оживился оратор, смахивая одинокую слезинку.

— А то как же, — поддержал беседу трактирщик. — Каждый день вот по нескольку трупов находят! У меня вот даже торговля на убыль пошла. Сидят вечерами дома — боятся на улицу выходить! Эх, нашёл бы я этого умельца.

— А не боязно? У меня вот кум в дозоре работает. Говорит, нашли они недавно труп… Распанаханный, аки теленок на живодерне. Кишки в одной стороне — шкура в другой. Уж и не понятно вообще мужик то был, или баба. Их командира потом ещё долго рвало, говорит.

— От эдакой картины и меня бы стошнило, — хохотнул нервно трактирщик.

— И что, никаких следов? Никаких подозрений?

— Точно! Народ как телят шинкуют, а стража и в ус не дует! Нет, положительно, при Ульсе жилось лучше…

Манул резко поднялся. Слушать пьяные бредни дальше он посчитал моветоном, вразвалочку направившись к выходу.

После кваса ему действительно стало легче. По крайней мере, в пределах средней паршивости. В таком состоянии он уже был морально готов ко встрече с Солохой.

Выйдя, оборотень глубоко вздохнул, потянувшись до хруста в суставах, оглядев еще раз округу. За время его отсутствия ничего не поменялось: улица все так же напоминала обитель голытьбы и бедноты, в свете солнца казавшейся просто вымершей. Оживляло картину только заливистое щебетание какой-то птички. Певунья выводила такие рулады, что заставила приостановиться даже манула.

Май неожиданно побледнел, как-то внешне ссутулившись. Незамысловатые трели птички-синички напомнили ему прошлое. Зло прикусив губу, оборотень резко развернулся, побредя совсем в другую часть Белграда. Всплывшие воспоминания накатили удушающей волной, заставив наскоро пересмотреть свои планы. Пожалуй, Солоха могла подождать еще немного…

***

К полудню солнце закрыли невесть откуда набежавшие тучки, принеся с собой резкие порывы холодного ветра. Он сорванцом гонял по узеньким городским улочкам, катая по дороге всякий мелкий сор, разнося по окрестностям въедливые запахи гнили и помойки. Подкрадывался со стороны, нападая на зазевавшихся прохожих, забираясь под плащи, покусывая носы и уши, заставляя даже самых суровых мужиков из городской охраны стирать невольные слезы.

На пустыре ветер задувал еще агрессивнее, нежели среди обветшалых лачуг Северного Квартала, гуляя размашистой походкой по старинным надгробиям, пригибая к земле стебли чахлых травинок. Пытался затронуть он и одиноко бредущего вдоль могил путника: забирался под полы расхристанной рубахи, трепал грязную паклю волос, обмораживал своим дыханием кожу.

Однако никакие его ухищрения не могли совладать с уверенной, ровной походкой окончательно оклемавшегося манула.

Оборотень задумчиво оглядывал окрестности, все еще не понимая, почему вдруг решил прийти сюда.

За последний год тут так ничего не изменилось: все такое же запустение и ровные ряды братских безымянных могил, где покоился прах сотен, если не тысяч убитых. Сюда свозили тела умерших воинов, тут хоронили крепостных, сюда сбрасывали трупы умерших бедняков… Тут нашел свое место и Плакса.

Май безошибочно определил нужную ему развилку, остановившись у старого, полуразрушенного холмика. Никаких опознавательных знаков он не имел, но Маю они и не требовались.

— Вот я и пришел, — прошептал он тихо, стыдливо рассматривая пыль под своими ногами.