Элий попробовал и не сумел. Большой Совет отступил. Значит – никто уже не сумеет. Никто? Но может быть, все-таки Курций?…

Префект Курций десятый день сказывался больным. Исполнители требовали от него присяги Бениту на верность. Курций делал все, чтобы присягу не дать. Схватка не равна, силы не равны. И Бенит победит. Но Курций должен продержаться как можно дольше. Курций верил в то, что время как-то может сыграть ему на руку. Он не задумывался, насколько Бенит сильнее его. Просто сильнее и все. Однако и у Курция были союзники. Фабия прятала его на своей вилле. Марк Габиний дал денег. Гимп помогал готовить документы для суда. Каждая минута приближала Курция, нет, не к победе, но к чему-то более важному, чем победа. Выстоять эту минуту, выиграть эту минуту. Радостно было думать, что каждую минуты он выигрывал у Бенита. Отбил в схватке, как драгоценный бриллиант. И каждая эта выигранная минута была победой.

Наконец все было готово.

Курций явился к судье, и положил перед ним пухлую папку с обвинительным заключением. Курций и сам не ожидал, что доживет до этой минуты. Однако дожил.

– Мне удалось раскрыть одно очень старое дело об изнасиловании, – заявил Курций небрежно.

И старик Марк Виттелий бледными восковыми пальцами открыл папку, как ворота Двуликого Януса, и прочел первые две страницы. А когда прочел, лицо старика сделалось уже не бледным, а зеленым, как недозрелый виноград.

– И ты можешь это доказать? – почему-то шепотом спросил судья.

– Разумеется.

– И у тебя есть свидетель?

– Есть.

– Он придет в суд?

– Придет.

– И улики?

– И улики.

– Может быть, забудем?… – Марк Виттелий подтолкнул папку к Курцию. – Я не видел, ты – не приносил.

– Нет – я принес. – Курций толкнул папку обратно.

– Зачем? – выдохнул Виттелий. Глаза его совершенно остекленели от страха.

– Ради Рима.

– Рим, – прошептал Виттелий, будто пытался вспомнить, что означает это слово. – Ну, хорошо, я пошлю ему повестку.

Слишком легко уступил. Курций ожидал более серьезного сопротивления.

– У меня есть все копии документов, – сказал на всякий случай.

– Не сомневаюсь, юноша.

Курций, возвращаясь назад в дом Фабии, постоянно оглядывался, переходил с одной стороны улицы и возвращался назад, петлял, заглядывал в магазинчики и таверны. Его скрутили возле цветочного магазина. Сунули в лицо постановление об аресте, на котором еще не высохли чернила. Его обвиняли в оскорблении Величия императора.

– При чем здесь император? Разве в папке было хоть слово об императоре?

Ему не ответили, защелкнули на запястьях наручники и швырнули в черную машину с решетками на окнах.

Весь запас бесценным минут вышел. Для Курция время остановилось.

Первым встревожился черный цветок. Прилепившись лепестками к водосточной трубе, он наблюдал за улицей и быстро приметил странную личность, что пытаясь слиться со стеной соседнего дома, наблюдала за убежищем Проба и его подопечного.

Мазутной струйкой цветок стек по желобу в камнях и скользнул под дверь. Стрелой, черной пулей метнулся к бывшему центуриону, вскарабкался по ноге и вцепился лепестками, как зубами, в запястье.

– …п…сн…сть, – выдохнул цветок.

– Опасность? – нахмурился Марк.

Подошел к окну. Незаметно выглянул. Один наблюдатель, второй. Значит, выход перекрыли.

– К…р…ш, – подсказал цветок.

Да, по крыше Проб убежит. А Котта? Сможет ли исчезнуть он? Старику не убежать по крыше.

– Кл…к…, – подсказал цветок.

Проб толкнул дверь в спальню. Котта вскочил.

– Нас выследили? – спросил он, как будто и без страха, и даже с облегчением.

– Ты спустишься через люк в клоаку, – сказал Марк. – А я удеру по крышам, отвлеку мерзавцев. – Он мог называть их мерзавцами. Он знал, что такое служить закону. А они – нет.

– Где встретимся? – спросил Котта таким тоном, будто хотела сказать: «Нам лучше не встречаться».

– В Пренесте, – ответил Проб. – Или нигде. – И «никогда» – хотелось добавить ему.