Они съездили на Петроверигский и оставили там Степана и вдову. По пути купили цветов и в шесть часов Николай снова был на Трёхпрудном. Надька одевалась в дальних комнатах, поэтому дверь открыла Ленка. Он дал цветы ей и поцеловал в щёчку.

— Придёшь вечером? — заговорщицки шепнул он.

— Приду — так же ответила она.

— Говорят ты на французский ходишь.

— Ой, да, хожу. А то у меня произношение ужасное. Не с кем говорить почти что. Вот я и тренируюсь. Надо ещё на немецкий записаться.

— А что, с грамматикой по этим языкам у тебя всё в порядке? — шутливо спросил Коля и погладил её по щеке. Она тут же наклонила голову и прижала его руку к плечу. Потом потерлась щекой и как будто что-то пробуя сказала.

— Коленька…

Но тут же с простотой юности продолжила.

— Да. Я перевожу хорошо. А вот говорить совсем не могу.

Николай задумался.

— И кто же тебя всему этому научил?

— Как кто. Надька. Сначала бонна и Клара Фридриховна, а потом, когда маму и папу убили меня Надька учила.

Ох ты чёрт, подумал он. Не готов я к этому. Ох не готов. Он снова погладил её.

— Твоя Надька молодец. Он проглотил ком в горле. Она тебя любит. Ты её слушай.

— А я итак слушаю. Она ведь глава семьи.

У Николая всерьёз заболело сердце. Он вспомнил дочь, и ужас расстояния сдавил его как тисками. Господи. Какая я скотина. Как они там. Он опустился на стул. Наверное, он изменился в лице, потому что Ленка погладила его по руке и сказала.

— Но я бы тогда не встретила тебя.

Надька вышла одетая строго и дорого. Николай долго смотрел на неё. Только сейчас он понял, что значит это редкое в начале 21 века понятие «Порода». Тут она была видна даже без очков. Он не мог поверить, что эта женщина ещё неделю назад стоила, как ёлка, рупь с полтиной. В фигуре появилась осанка, а в глазах — ощущение своего места в мире. И место это было явно не в Замоскворецком трактире.

— Ты как относишься к современной литературе?

— Не читаю. Как-то не до этого.

— Вот и правильно. И имей в виду — все литераторы люди чрезвычайно не серьёзные. Так, поиграют и бросят. Капризные как дети. С комплексами непризнанных гениев.

— Хорошо — вполне натурально удивилась она. Я буду знать. А зачем?

— Боюсь, уведут поэты и писатели у меня такую красавицу. Знаешь, как писал один товарищ «Девушкам поэты любы, я ж умён и голосист, заговариваю зубы, только слушать согласись».

Надежда порозовела. Было видно, что ей приятно.

— В общем, слушай. Сейчас мы приедем на сборище литературного бомонда. Там будут модные поэты, писатели и прочая профессура. На вечерах подобного сорта предполагается свободное общение, поэтому я от тебя отойду и ты будешь вертеться одна. Чтобы нам врать складно, я работник Совнаркома, ты моя подруга. Заводи знакомства, при необходимости давай адрес. Справишься?

— Попробую.

Он попросил Александра заехать в ближайший ювелирный магазин. Там, ярко сияло электричество и на чёрном бархате лежали белые камни. Увидев вошедшую пару, пожилой продавец сделал свои выводы и повёл их в глубину зала. Открыв маленькую дверь, он приглашающе наклонил голову. Они вошли в небольшую комнату, сплошь заставленную железными шкафами.

— Пожалте — продавец распахнул дверки.

Там лежало то, что могли купить только люди со вкусом и деньгами.

— Давай, действуй — сказал Николай и отвернулся. Ему было стыдно.

Ощущение своего актёрства жгло как железом. Это не моя роль. Я не заработал этих денег. Это не моя женщина. Она будет любить меня, а это всё не мое. Это чужое. Он снова вспомнил московскую зиму начала нового века, отсутствие денег и страшное в своей ясности понимание, что взять их неоткуда. Снова заболело сердце.

— Ну как — гордо спросила Надежда, поворачиваясь так, чтобы свет подчёркивал и выделял. Вкус её не подвёл и на этот раз.

— Молодец — горько сказал он и подумал о жене. Ощущение стыда не проходило. Он достал из кармана пачку червонцев. Это были четвертные — совершенно неимоверная по тем временам сумма. Николай дал её продавцу и сказал.

— Посчитайте. Я самозванец. Лжедмитрий. Он подошёл к зеркалу, у которого продолжала вертеться Надька и посмотрел на себя. Самоуничижаться дальше было уже опасно для здоровья.

— Ты знаешь, сказал он — один умный и жестокий человек сказал, что настоящего мужчину нельзя купить. Но его можно соблазнить женщиной. А вот женщину надо одеть в бриллианты. Теперь я понимаю, что он имел в виду.

Умный был Николай. Диалектик, как сказали бы при советской власти. Всё мог объяснить — сначала так, а потом эдак. Только от самого себя это не спасало. Поэтому, наверное и не шли дела. Слишком часто приходилось выбирать сердцем. А надо бы попроще, по прямолинейнее. Ну ничего, может быть эти уроки пойдут мне на пользу.