Этот разговор произошел, когда лучники подтащили волка к царю и старший объяснял, как им пришлось пустить стрелы. Поэтому Иван не разобрал слова Даниила, но насторожился от шепота боярина, весь превратился в слух и понял, о чем речь.

Прокофий, перехватив мрачный взгляд царя, в страхе замахал руками на племянника:

— Ступай, ступай! Не до тебя! Тут Таисия где-то, уведи ее домой.

В этот момент подкатила подвода с бочкой кваса. Слуги начали раздавать охотникам ковши. Прокофий подал Ивану отдельно привезенную сулею, сперва отпив из нее пару глотков — пусть видит, что без отравы.

Травля закончена. Псари дудками собирали разбежавшихся собак и вели их к туше вепря на кормежку. Замолкли голоса людей и стрекотание трещоток. Загонщики, тонинские мужики и бабы собрались в указанном месте пониже холма, но другую сторону которого находились царь и бояре. Тут возле родничка их ожидала подвода, каждый загонщик подходил и получал краюшку только что испеченного душистого хлеба и пару луковиц со щепотью соли. Садились и ели в тишине, стараясь не уронить ни одной крошки на землю — то великий грех.

Утолив голод, пили из родника и разговаривали негромко. Вспоминали, как метались напуганные звери и как они сами пугались зайцев; приглушенно смеялись. Не расходились потому, что приказано тут встретить поклоном царя-батюшку.

Бабы и молодицы собрались отдельно, иные переглядывались с парнями. Однако даже здесь, на приволье, вдали от родителей, игривость молодежи гасла под строгими взглядами пожилых односельчан. И тут кто-то из баб низким голосом произнес речитативом всем знакомые слова. Будто дожидаясь этого, остальные сразу подхватили хором, и над полями и рекой к голубому небу понеслась песня такая же бескрайняя, как просторы вокруг:

Ой-да, послали меня молоду в поле полоть лебеду-траву.

Ой-да, целый день гнула спинушку,а домой пришла — муженек бранит:

Ой-да, почему ты не улыбчива?

Почему мужу не услужлива?

Ой-да, к мужу я приласкалася, поднесла воды, сапоги сняла.

Ой-да, дети малые в избе слезами заливаются.

Ой-да, во дворе-то коровы ревьмя ревут, надрываются.

Ой-да, коровушек подоила я, детишек уложила спать.

Ой-да, свекор-батюшка волком рыкает.

Я молода ему улыбнулася.

Ой-да, свекровушка то заметила, понесла меня на чем свет стоит!

Ой-да, со свекровушкой я поладила, уложила в постель, ноги вымыла.

Ой-да, а потом свекора уважила...

Перестал рычать, стал подхваливать.

Ой-да, все поделала, все уладила,

и самой пора прикорнуть-уснуть.

Ой-да, прикорнуть-уснуть не пришлося мне:

Ой-да, заиграл пастух да в золотой рожок.

Любит русский человек послушать задушевную песню и подтянуть, хоть вполголоса. Замолчали самые говорливые из мужиков, подошли поближе к бабам. Окрепла песня, окрасилась многоголосием, переливами и повторами, шутливая и задорная.

Туда, где лежали два убитых волка, псари подтащили и волчицу. Старший псарь, сняв шапку, стоял потупившись. Царь заметил его:

— Говори.

— Государь, зверя посек твой десятник Юрша.

На удивление свиты, эти слова не рассердили, а, наоборот, обрадовали Ивана, его глаза весело сверкнули:

— Десятник, говоришь? Юрша, ты где?

— Тут, государь.

— Ну-ка подь ближе. — Дети боярские с заметной неохотой отвернули коней, пропуская десятника. — Скажи нам, как ты в нашу забаву впутался?

— Помилуй, государь. Я защитил... — На долю секунды замялся Юрша, потом, смутившись, закончил: — Защитил твоего коня. Волк набросился на него, государь.

— Молодец! Везде поспеваешь. Вот только шкуру попортил.

— Виноват, государь. Поспешил.

— Ладно. Придется простить. Я у тебя в долгу, Юрша, твой конь подо мной. Боярин Прокофий, дашь десятнику лучшего коня в полной сбруе. Да чтоб пригляднее вот этой. — Иван тряхнул уздечкой. — В другой раз чтоб не зазорно было государю держать.

Боярин Прокофий подался вперед:

— Государь, изволь пересесть, для тебя коня пригнали. Лебедем его зовем.

— Для меня? Давай сюда Лебедя.

Два конюха подвели серого в яблоках жеребца. Он, казалось, нарочито красовался перед царем: мелко семенил ногами и лебедем изгибал шею. Царь крутанул рукой, конюхи повели коня вокруг волчьих трупов, Лебедь затрепетал, захрапел, конюхи еле удерживали его. Иван восхищался:

— А, хорош, красавец! Правда, Юрша?

— Достоин царя, государь.