— Пошли кого из своих к Прокофию, пусть заберет.

— Может, вернуться, полечить? — осмелился предложить Мокруша. — Помрет, чего доброго.

— Околеет, туда и дорога.

Больше Иван ни с кем не разговаривал, в селе Алексеевском перегнал поезд и до Кремля скакал не останавливаясь, безжалостно нахлестывая коня.

Прислушиваясь к затихающему топоту отъехавших коней, на поляну вышли три мужика, оборванные, заросшие, прокопченные дымом у костров. Воровато направились к сосне, увидали одежду Даниила, перетряхнули ее, обшарили. Маленький высказал сожаление:

— Эх-ма, обобрали! А видать, этот из боляр был.

Седой мужик, может, предводитель, распорядился:

— Свяжи и неси, там разберемся. — Подошел к Даниилу, который, скорчившись, лежал на боку. Его лицо и трава вокруг были в крови. Он не стонал, не шевелился, только с каждым вздохом изо рта пузырилась кровь. К исполосованной, почерневшей спине прилипли листы, травинки и комочки земли. Ноги его оставались привязанными к бревну, па руках висели куски веревок. — Никак жив еще?

Тщедушный мужик предложил:

— Может, отнесем на пасеку? Тут недалече. Так сгинет, а Сургун выходит. Выкуп возьмем.

Седой усомнился:

— Петлю возьмешь. Искать начнут.

— Не, Сургун глаза отведет. У него не найдут.

— Кладите ко мне на хребет, отнесу, — сказал третий мужик.

Подняли, положили на спину и пошли. Маленький рассуждал:

— Видать, отделали его лесовики, вроде нас. Чьи бы могли? Одеты чисто...

Тот, который согнулся под ношей, уточнил:

— Какие лесовики! Что в кафтане — знакомец мой, Мокруша, царев кат. Полста плетей отсчитал мне. А тот на коне... Страшно сказать!

Седой подтвердил:

— Он самый, государь! Чинил суд и расправу.

Маленький так и присел:— Он! Сам?! Вот те и на!

За лесовиками сошлись кусты...

Немного позднее на поляну прискакал Прокофий с холопами. Увидел лишь помятую траву, следы коней, ошметки крови да обрывки веревок. Даниила нигде не было. Облазили округу, заехали к пасечнику Сургуну. Сухощавый седой старик в длинной белой рубахе возился с колодами. Увидал боярина, бегом побежал, хмельного пива поднес, холопам — кваса с ледника. Христом Богом клялся — никого не видел, ничего не слышал. Для порядка обыскали пасеку, землянку, сараи. Уехали, забрав бадейку меда.

Прокофий шум поднимать не стал. Объявил сестре и зятю, что пропал их сын Даниил. Может, на разбойников наткнулся, а может, с диким зверем повстречался не в урочный час. Всякое бывает. Насчет царского гнева не обмолвился, да и не знал толком, за что разгневался государь. Отслужили панихиду по вновь преставившемуся, поплакали, поминки устроили.

Так и сгинул жилец государев Даниил Патриков.

В тот день, 16 июня 1552 года, великий князь Московский, царь всея Руси Иоанн Четвертый Васильевич присутствовал на молебне в Успенском соборе; получил благословение митрополита Макария, в Архангельском соборе поклонился праху предков своих, а затем уж перед всем двором простился с государыней Анастасией. Иван поручил царице делать добрые дела всякие: ежели посчитает нужным — пусть освобождает виновных из-под опалы царской, открывает двери темниц и всякие другие богоугодные дела совершает во имя победы над агарянами казанскими.

Сопровождаемый звоном колоколов и добрыми пожеланиями, Иван выступил в поход во главе воинства московского под личным стягом с образом Спасителя, а на верху древка — крест, который был у великого князя Дмитрия на Дону. За Москворечьем пересел с разукрашенного коня в легкую колымагу и велел кликнуть Алексея Адашева, окольничего.

Адашев, осадив коня близ колымаги, спешился. Иван, слегка подвинувшись на пуховых подушках, пригласил его в колымагу. Окольничий не осмелился сесть рядом, а примостился в ногах государя, неприметный в своей серой однорядке. Лет ему было под тридцать, спокойная уверенность отражалась на его лице, на вопросы отвечал без торопливости.

— Челобитей богато? — спросил Иван.

— Богато, государь. Приказных подьячих учу по челобитным миром кончать — не ко времени сей день свары заводить. И еще согласия прошу: ответчикам и просителям, кои в войска идут, твоим именем объявлять суд Божий — неправых покарает Господь десницей Своей на поле брани; после дела казанского правого видно будет. Предвижу — убавится челобитных.

Иван усмехнулся:

— Сие мудро! Согласие даю. Однако ж многим не но шерсти будет... Как воеводы? Не грызутся втайне?

— Бог миловал. Все знают свои места по твоей росписи... Из Углича прибежал вестник со словами боярина Морозова: два добрых сруба церковных заготовили из угличской сосны, да полтора десятка башенных срубов дубовых для «Тарасов» подвижных. На баржи грузить начали. Из Рязани уже вышли баржи с хлебом. Из Свияжска протопоп Тимофей грамоту прислал. Отписывает: твое слово, государь, и поучение святейшего митрополита Макария укрепили дух воевод и воинов. Привезенная освященная вода московская исцеляет цингой заболевших. Опять же, отец Тимофей именем Всевышнего принудил всех вместо речной воды пить клюквенные и хвойные отвары на воде из святого источника, сие зело больным помогает, ежели с молитвой...