Так младший лейтенант Слонов доставил Свитенко на аэродром, и Георгий Галицин, поздравляя летчика, сказал: «Вот это настоящий советский истребитель!»

Летчики знали — это высокая похвала. Не так-то легко быть настоящим истребителем!

Под Москвой, 1941, октябрь

Сегодня утром началось второе наступление противника на Москву. Все на фронте знали, вот-вот оно начнется, это наступление. Фашисты подтянули сюда свежие силы, новые колонны танков, артиллерию, пехоту.

Наиболее яростные атаки враг предпринимает в районе Волоколамска. Снова 16-я армия генерала Рокоссовского подвергается жестокому и невиданному испытанию. Еще ночью я приехал к нашим танкистам, которыми командует Константин Малыгин, молодой подполковник. Фашисты атакуют с шести часов утра. Узкая поляна огласилась ревом моторов, минометы врага усилили свои действия — мины рвались то здесь, у окопов, где лежали наблюдатели, то у кустарника, где замаскировались наши танки. Малыгин знал, что цель атаки — прорыв к магистрали. Враг пытается любыми усилиями продвинуться к Волоколамскому шоссе, ровному, асфальтированному, ведущему к Москве. Стало быть, надо отбить наступление, заставить вражеские танки и пехоту повернуть. В то же время нужно было сохранить наши танки, во всяким случае обойтись малыми потерями — ведь предстоят еще тяжелые и упорные бои за Москву.

Малыгин приказал майору Гавриилу Саратяни выйти с двенадцатью танками, вступить в бой с мощной колонной врага, задержать ее, подбить, поджечь, взорвать машины противника. Майор принадлежал к числу людей молчаливых и спокойных. Он понимал, что битва предстоит жестокая, потому что двенадцати советским танкам придется драться с шестью десятками фашистских бронированных машин. К тому же враги установили четыре батареи противотанковых орудий, которые должны были с флангов прикрывать продвижение танковой колонны.

Танки фашистов уже подходила к нашим передовым линиям, задерживаясь на мгновение, чтобы произвести орудийные выстрелы или осыпать градом пуль кустарник. Гавриил Саратяни выжидал. В сущности это была своеобразная «битва нервов», — побеждает тот, у кого больше храбрости, выдержки и воли к победе. Майор знал своих людей, они смогут компенсировать малое количество танков тем мастерством, искусством танкового боя, которым славятся наши танкисты, качеством самих машин. И вот, когда фашистские машины уже приблизились на короткую дистанцию, Гавриил Саратяни вывел свои танки к бросил их в бой.

В первые минуты вырвался вперед Герой Советского Союза Александр Васильев со своими танкистами и нанес удар по головным машинам врага. Гавриил Саратяни промчался за Васильевым, поддержал его. Меткие орудийные выстрелы с коротких дистанций привели в некоторое замешательство вражеские войска. То здесь, то там воспламенялись или взрывались танки. Васильев действовал неожиданными и смелыми ударами, он появлялся в самой гуще танков, расстреливал в упор фашистские машины. Фашисты ввели в бой противотанковую артиллерию. Тогда был послан танк младшего лейтенанта Исупова с заданием: уничтожить вражеские противотанковые пушки. Исупов подвел свою машину вплотную к вражеским батареям и с дистанции в пятьдесят метров расстрелял фашистские противотанковые пушки. Но и сам Исупов был ранен.

Враги решили, что советский танк подбит. Четыре фашистских танка бросились к Исупову, начали его окружать, Исупов сжал руку водителя:

— Пусть подумают, что в танке все погибли.

Фашисты смело шли вперед. Когда они приблизились, башня советского танка неожиданно развернулась, и артиллерийские снаряды посыпались на машины врагов. Мгновенно загорелись два гитлеровских танка. Экипажи их выскочили, а Исупов, пользуясь наступившим замешательством, вывел свой танк с поля боя.

Фашисты прошли к окраине села, закрепились за избами, попытались даже перейти к обороне. Но в это время в село ворвался на своем танке батальонный комиссар Александр Гришин. Он начал давить пехоту, поджег два танка, смял пушку, отбив занятый дом. Саратяни был тут же у села. Он все время держал в своих руках нити этой напряженной и стремительной битвы. Вот Васильев подбил еще один танк и остановился. Очевидно, командир был ранен. Саратяни повел свой танк к Васильеву, но тот уже пришел в себя, перевязал рану, Васильева окружили три вражеских танка, он вырвался, обошел их.

На поляне все время стоял страшный грохот, который может быть только во время танковых сражений: лязг железа, рев моторов, артиллерийские выстрелы, пулеметные очереди, взрывы, крики раненых, — все это смешалось, перепуталось, и было только удивительно, как майор Саратяни направляет действия каждого танка. Но он видел все из своей машины, этот замечательный командир и смелый танкист. Вот танк Гришина воспламенился. «Всем покинуть машину», — скомандовал Саратяни. Но Гришин и не думал покидать горящий танк. Он повернул пулемет и начал уничтожать наступающих солдат противника. Командир видел, как точные очереди сражали целые шеренги фашистов. Но в это мгновение раздался взрыв — в танке погиб Гришин. На одну секунду Саратяни потерял самообладание. Он открыл люк и крикнул: «Вывести комиссара!» И в это мгновение он сам был тяжело ранен. Майора вынесли с поля сражения. Он умер на руках у санитара, продолжая повторять только единственную фразу: «Какой у нас был храбрец комиссар, жаль комиссара…»

К концу третьего часа сражения оказалось, что враги потеряли у села восемнадцать танков, четыре противотанковых батареи и много пехоты. У нас были подбиты шесть танков. Но самой большой потерей была гибель Саратяни и Гришина.

Итак, минул еще один день — седьмой — нового, так называемого ноябрьского наступления фашистов на Москву. То был день ветреный, но не морозный, стояли высокие облака, была хорошая видимость. И уже с первыми лучами солнца поднялись в воздух наши истребители.