На кухне бился на плите давно вскипевший чайник. Андрей встал, надел трусы и джинсы, удержавшиеся на одной ноге своего хозяина в районе щиколотки, и пошел его выключить. В дверях он оглянулся. Саша лежала на боку уже без куртки, колготок и трусиков, шерстяное платье, безжалостно растянутое, сбилось выше пупа, отчего ее ноги казались еще длиннее. Она вяло улыбнулась ему и скинула ноги с дивана. Когда Андрей вернулся в комнату с чайником и двумя найденными в кухне чашками, Саша, в трусах и знакомой белой футболке, колдовала над своим платьем — слегка намочив, раскладывала его на журнальном столике, надеясь, видно, что шерсть сядет и примет первоначальную форму. Уцелевшие колготки были аккуратно развешены на стуле, рядом с которым стояли туфли. Увидев своего любовника, Саша завернулась в одеяло, Андрей налил себе и ей в чашки мартини, она добавила в свою сок, после чего молодые люди чокнулись и выпили «за нас». Когда девушка напилась чаю, закусив его пирожным, Мирошкин решительно подошел к ней и поставил на ноги. Одеяло упало на пол. После долгого поцелуя, во время которого рука молодого человека мяла ягодицы девушки, она принесла из кухни свой набор постельного белья и застелила им диван.

— Подушка одна. Потерпишь?

— Я не собираюсь сегодня спать, — Андрей выглядел очень решительным.

Они и вправду не уснули, если не считать состояния полузабытья, в которое оба впадали ненадолго, после каждого «раза». Саша предупредила Андрея, что в десять она должна открыть клуб, а перед этим ликвидировать «следы ночного преступления». Поэтому оба боялись разоспаться и проспать. До семи часов утра Мирошкин реабилитировался в своих глазах за «бездарно проведенное лето». Надо сказать, что идти к вершинам, когда-то достигаемым вместе с Лавровой, ему было несложно — Саша была великолепно сложена, что было ожидаемо, и явно получала удовольствие от процесса. Теперь, когда они были одни, голые в постели, налет провинциальности, бывший на ней, как будто исчез — Мирошкин, ни о чем не задумываясь, занимался сексом с красивой страстной брюнеткой, а ласковые слова, которыми она его награждала, в иное время показавшиеся бы ему деревенской чушью, теперь звучали как-то трогательно и даже стимулировали обладать девушкой еще и еще.

В семь утра у них кончились презервативы и, сходив в старый, покрытый плесенью душ, Андрей и Саша сели завтракать.

— Хочешь, я тебе кое-что покажу? — лицо девушки, лишенное косметики, съеденной за ночь Мирошкиным, выглядело просто и мило.

— Покажи.

Она отодвинула от стены диван и вытащила из-за оторвавшейся обивки большой конверт.

— Этого никто еще в Москве не видел, кроме тебя и…

— Жени?

— Да, Жени.

В конверте лежали фотографии большого формата, на которых была запечатлена голая Саша в разнообразных завлекательнострастных позах.

— Это я перед отъездом сфотографировалась.

— А кто снимал?

— Один фотограф.

— У тебя с ним были отношения?

— Нет, он очень страшный, но я ему нравилась. Он предложил меня красиво снять на профессиональной технике. Я думала: в Москве это пригодится.

— Для чего?

— Ну, так… Мечты, мечты… Думала, стану моделью. А Москва такая огромная… Получилось, что для… я слишком умная, а для Москвы, как оказалось, глупая.

«Опять этот город — непонятное слово, — то ли Чанадур, то ли Шайгенгур — белиберда какая-то. Переспросить, что ли?» — но переспросить Мирошкин постеснялся.

— А почему ты к сестре не поехала в Питер? Ведь у нее получилось.

— Я всего о ней не знаю, получилось или нет, но ей, видно, не хотелось, чтобы я приезжала, если она меня к Владимиру Николаевичу направила.

— А он с ней как познакомился?

— Спонсор, который поддерживает «Носорог», хороший знакомый Любки. Моей сестры.

— Понятно… Интересно, а если бы… В общем, если вдруг у тебя не получится… Что будешь делать?

— Не знаю. Но домой не поеду.

— Почему? Там же — дом, родители?

Саша на секунду задумалась, как будто что-то вспоминая, и то, что она вспомнила, заставило ее с какой-то злостью проговорить:

— Нет, обратно — никогда! Ты даже не представляешь, что там! Маленький город, дома двухэтажные, все друг друга знают. И все много пьют. Особенно тувинцы. А пьяный тувинец — это вообще кошмар! Что за жизнь в таком городе?! Я, когда в Москву приехала, первые дни просто по улицам ходила, смотрела на людей. Какие у всех лица умные, какие женщины красивые. А родители… Родители у меня нищие. Отец работал на шахте… Нет, домой ни за что! Лучше здесь побираться. А тувинцы над русскими издеваются. Оттуда все, кто может уехать, уезжают, пока не убили. Я буду жить в Москве! А все-таки, как ты понял, что я не москвичка? Ведь выговор у меня московский. Я это точно знаю.

— Да, выговор у тебя наш. Но есть еще что-то в манерах… Я даже не знаю, как сказать…

— Чтобы не обидеть?

— Я не это имел в виду…

— Ладно, я не обижаюсь. Ты ведь мне поможешь измениться, правда? Я после истории с Женей совсем пала духом. А когда ты появился, поняла — все у меня будет хорошо. У нас все будет хорошо. Я обещаю, ты не пожалеешь.

«Где-то я это уже слышал, насчет не пожалеешь», — Мирошкин силился вспомнить и не мог.

Он встал из-за стола и нерешительно посмотрел на Сашу. Пора было уходить, часы показывали начало девятого, а ей еще предстояло убрать последствия ночного разврата в детском клубе. Мирошкин с грустью взглянул на едва початую бутылку мартини — оказалось, напрасная трата денег. И чего он так вчера разошелся?! Саша смотрела куда-то вдаль, перед ней стояла полная чашка остывшего чая.

— Ты чего совсем не ешь ничего?

Девушка улыбнулась. Ей, видно, страшно хотелось спать.

— Я мало ем. В этом смысле я — выгодная.

Она встала и подошла к Андрею. А он вдруг почувствовал, что тоже хочет спать и вообще устал от общества этой малознакомой молодой женщины, к проблемам которой был совершенно равнодушен. Но она искала с его стороны ласки и поддержки. Или простого поцелуя. Мирошкин собрался с силами и поцеловал ее как можно более страстно.

— Когда мы увидимся? — спросила она. Ее вопрос показался Андрею удобным поводом прервать «телячьи нежности» и даже отступить от Саши на шаг.