— А тюремные познания у тебя откуда? Тоже знакомые какие-нибудь были?

— Были.

Тут Ирина смутилась и замолчала. К разговору об анальном сексе они больше не возвращались. Поняв, что для столь смелого эксперимента Мирошкин еще «не дозрел», Ирина не захотела развивать тему. Она и так сказала слишком много — и про групповуху, и про гомосексуалистов. Не забыл Андрей и про знакомства Ирины, которые у нее, оказывается, были среди знатоков тюремного быта. Тот утренний разговор внес сумятицу в душу, заставил его с недоверием воспринимать все, что Ирина рассказывала о себе. «Что же это выходит? Путалась со всякими?! И Долюшкин — жертва, а не хищник?» Многое стало теперь выглядеть иначе. Андрею, например, не нравилось то, что Ирина курила. «Ты прямо как Долюшкин, — рассмеялась она как-то в ответ на его очередное замечание, — тот тоже меня пытался отучить. Я ему даже сказала, что бросила. Курила только на работе, приходилось накрываться покрывалом — я из дома принесла, — только лицо из него торчало, чтобы волосы и одежда не пропахли. Но ради тебя я брошу. Обещаю». Мирошкину верилось и не верилось: «Если она мужа обманывала, так же и меня будет обманывать».

А на следующий день после смелого предложения Ирины он обнаружил в почтовом ящике очередное творение Лавровой:

Прочитав стих, Андрей, подумал, что в его сознании не могут соединиться два образа: первый — Ирина, тонкая, умная девушка, пишущая стихи, над которой зло пошутила жизнь, и второй — Ирина, принимающая участие в свальном грехе, обманывающая мужа. «И халатик шелковый на ней был, как на Ильиной. Неужели такая же потаскуха? Но та от этого удовольствие получала, этим жила. А Лаврова? Ведь ее изнасиловали?!» — он не верил, что два таких разных лика могут совмещаться в одном человеке, один образ должен был вытеснить другой, молодость наивна, а потому в сознании Мирошкина победил первый, «хороший», образ Ирины. А тут еще во время очередной прогулки Ирина начала рассказывать о своем детстве, семье. Оказывается, ее отец был когда-то женат на другой женщине, но брак оказался несчастливым. Как-то его занесло в Заболотск, «испытания они там проводили», и молодой ученый познакомился с матерью Ирины — «скромной провинциалкой, сторонившейся мужчин». Это отстраненное отношение к мужчинам появилось у Лавровой-старшей после того, как ее в десятом классе чуть было не изнасиловали: «Они с подругой зашли в магазин за хлебом, а там какой-то однорукий ветеран, весь увешанный наградами и авоськами. Девчонки ему помогли донести покупки до машины. У него «Волга» была. Загрузили в багажник, ветеран предложил их подвезти, а завез куда-то не туда, к своему дому в частном секторе. Попросил сумки помочь занести. Они занесли. Дальше — чай сели пить. Он им сначала показывал свои старые фотографии, рассказывал, какой был молодой и красивый, угощал, потом закрыл в доме и сказал, что если хотя бы одна с ним не переспит, не выпустит. На счастье, к нему зашел сосед, девчонки вырвались и убежали. Так моей маме повезло. А мне — нет!» Ирину было жалко, изнасилование девушек теперь казалось Мирошкину чем-то само собой разумеющимся, происходящим во все времена и при всех режимах, а потому и оступившуюся девушку хотелось оберегать и любить. «Действительно, одним повезло больше — другим меньше. Все просто», — думал Андрей, когда через несколько минут они зашли в «подходящий» подъезд, где была черная лестница, использовавшаяся жильцами только при поломке лифта. Тут, поставив Ирину на ступеньку повыше, он ее и «отлюбил».

Вышли на улицу. Ирина рассказывала о том, как отец развелся с женой, женился на ее маме, как они мыкались без угла, «ведь квартиру он оставил первой жене», появились новые подробности о жизни в Якутии: «Родители думали там подольше прожить, денег скопить, но не вышло. Я болела часто, потом мама Артемом забеременела, как только смогли — тут же и вернулись сюда». Помолчали. «А вот эти две березки посадил мой дед. Он специально из Заболотска приезжал. Одну в честь меня, а другую в честь моего брата. Мы тогда только-только в Москву переехали. Меня сразу же танцами заниматься отдали. Хотели, чтобы у меня фигура хорошая была, стройная как березка. Им уже двенадцать лет — видишь, какие большие, — Ирина обратила внимание Андрея на два действительно разросшихся дерева, стоявших под окнами ее квартиры. — Как у Цветаевой: «Два дерева хотят друг к другу. Два дерева. Напротив дом мой». Потом, сидя на скамейке, Ирина читала ему свой дневник за время их знакомства. Написанное девушкой потрясло Мирошкина. Там он был неизменно «сладкий-сладкий» и «хороший», им восторгались, дорожили, его обожали. Все это — дневник, трогательные березки, рассказы о трудной женской доле двух поколений Лавровых и, разумеется, страстные поцелуи Ирины на лестнице, — все вместе смягчило Мирошкина.

Упоминания о Заболотске, рассказы о детстве Лавровой, о стройной ее фигурке, занятиях танцами вдруг напомнили Андрею яркий, уже далекий эпизод — летом 91-го года, возвращаясь с раскопок, он шел по Заболотску и недалеко от библиотеки, в которой работала его мать, встретил на улице удивительную девушку. Она была совсем юная, школьница, лет пятнадцати, не более — очень хорошенькая, светловолосая с удивительными задумчивыми глазами. Впрочем, не глаза сперва привлекли внимание Мирошкина. Девушка была одета в короткую белую юбку и футболку — для полноты образа ей не хватало только теннисной ракетки. Юбка приковывала взгляды к красивым ножкам девушки, а под футболку незнакомка не надела лифчик. Это выглядело вызывающе, смело. Казалось, или девочка выросла и не заметила, что пора бы уже носить белье, или она сознательно провоцировала окружающих, стремясь показать свою юную, но вполне оформившуюся красивую грудь, а белый цвет одежд юницы лишь подчеркивал привлекательность ее тела, в котором уже почти не осталось нескладности подростка. Глядя на нее, можно было подумать, что она или совсем невинна, или, напротив, весьма испорчена. Она приковала взгляд настолько, что Мирошкин сначала даже не заметил рядом с девушкой юношу примерно ее лет. Молодой человек не был красавцем, он представлял собой тип школьного отличника-интеллектуала и казался смущенным тем впечатлением, которое производила на встречных его спутница. Было понятно, что это их первое свидание, они даже не держались за руки, глаза девушки искрились счастьем, и весь ее невинно-откровенный наряд как бы говорил счастливцу: «Смотри, какая я! Все это для тебя! Какое счастье, что я иду на свидание!» И, как и он, она выглядела смущенной от того, что с ней происходило. Андрей тогда остановился, поставил сумку и смотрел вслед странной девушке до тех пор, пока она не скрылась из виду. И еще Мирошкин остро позавидовал парнишке, который, казалось, совсем не подходил для такой девушки. А потом Андрей, проходя мимо этого места, каждый раз вспоминал необычную незнакомку. Со временем воспоминания о встрече стерлись в памяти, но вот теперь, слушая Ирину, Андрей вдруг вспомнил тот летний день три года назад и был готов поклясться, что та девушка — Лаврова. Эта мысль буквально пронзила его. Она была похожа, совпадал возраст. «А ведь тем летом ее изнасиловали, — сообразил Мирошкин, — неудивительно, если она так ходила по городу. Сиськи свои демонстрировала. Глупая, глупая… И что это с ней был за парень? И куда только родители смотрели?» Понимание того, что он знал «невинную» Лаврову, мог с ней познакомиться (хотя вряд ли, слишком она тогда была мала и увлечена тем «ботаником», — но все равно, теоретически мог), поразило Мирошкина. Оказывается, в то время, когда Андрей спокойно ел и спал, кто-то схватил и растоптал ту девочку в белой футболке с крепенькими грудками! Осознание этого даже поселило в молодом человеке некое чувство вины, которое, в общем, выражалось одним словом: «Упустили!» Это чувство в какой-то степени примиряло с тем, в каком состоянии ему досталась в результате Лаврова. Даже ее роль в групповухе теперь казалась действительно невинной: «Да, конечно, вся эта история — свидетельство элементарной распущенности, но это издержки той среды, в которую Ирина была брошена после случившегося с ней. К ней, конечно, стоит продолжать присматриваться. Она какое-то странное соединение чистоты и грязи. Возможно, и сама она не понимает всю мерзость происходившего с ней». За этим, немного погодя, последовал новый вывод: «Что было, то было, а из таких, как правило, выходят хорошие жены». Из каких таких, он не договаривал, хотя такие в другое время симпатий у Андрея не вызывали. Интересно, что он уже тогда начал примерять на Лаврову роль своей будущей жены. А с конца августа между ними произошло объяснение по этому поводу, и Андрей даже получил согласие Ирины стать его женой. Произошло это при следующих обстоятельствах.

Ирина как-то сообщила, что она решила пойти навстречу мужу и просто развестись. Развод был вскоре оформлен, Лаврова предложила Мирошкину отметить это событие как-нибудь особенно: «Я купила две путевки в дом отдыха на выходные, так что реши вопрос с дежурствами. Там будет кое-кто из моих знакомых. Обещают насыщенную культурную программу, называется «Истоки русской души». Тебе как историку должно быть интересно. Я специально выбрала». От его денег Ирина отказалась. Через выходные, ранним утром они ехали на стареньком «ЛАЗе» в Подмосковье с группой туристов, как и они жаждавших припасть к «истокам». Все время дороги Андрей всматривался в сидящих близ него людей разного возраста, пытаясь понять, кто из них знакомые Ирины. Не увидев среди ожидающих автобус у метро «Комсомольская» Линду Храпунову, Мирошкин вздохнул с облегчением, но одновременно несколько растерялся — ни с кем Ирина не поздоровалась, никто к ней не подошел. «Наверное, не поехали», — решил Мирошкин и успокоился. Ему хотелось вот так сидеть рядом с Ириной, обнимать ее за плечи, держа руку на девичьей груди, по-прежнему незащищенной под платьем бюстгальтером, и ни с кем не общаться.

Впереди показались заросшие лопухами и репьями ворота пионерского лагеря. Над входом красовалась несколько поблекшая надпись: «Электрон». «Это брошенный пионерский лагерь, — пояснила Лаврова, — их по Подмосковью много. Вот тут ребята, которые тур организовали, поселились — они в охрану лагеря поступили. Теперь и сами живут, и туристов возят. Автобус купили». Когда выгрузились, внимание Лавровой привлек черный кот, сидевший у ворот лагеря. Ее вообще тянуло ко всякой живности. Она подошла к нему и начала рассматривать, не произнося ни слова. Андрей с недоумением посматривал то на нее, то на кота. Так продолжалось до тех пор, пока мимо Ирины не проследовала пара, одной из последней появившаяся из автобуса, — он лет на пять-семь постарше Мирошкина, длинноволосый, джинсовый и в «казаках» на ногах, довольно смазливой наружности, она — лет сорока, ярко накрашенная, вообще когда-то красивая женщина, но с явными проявлениями увядания на лице, руках и бюсте, выпиравшем под туго обтягивавшей ее торс майкой, рискованно подчеркивавшей еще и несколько обвисший живот дамы, и ее раздавшийся таз. Длинноволосый, проходя мимо Лавровой, приостановился и сказал девушке: «Боитесь кошечки? Не бойтесь, она не укусит!» Было что-то в его словах такое, что не понравилось Мирошкину, развязный тип как будто знал Ирину и говорил всю эту бессмыслицу вовсе не для того, чтобы сказать услышанное Андреем, но для того, чтобы обозначить перед девушкой свое присутствие, показать, что он почему-то имеет право ей все это говорить. Его дама неодобрительно и брезгливо рассматривала молодых людей. Во взгляде, брошенном на него странным субъектом, Мирошкину почудилась насмешка. Вспомнив о знакомых Лавровой, Андрей спросил ее: «Кто это?» Лаврова как-то отрешенно смотрела вслед удаляющейся по лагерной дорожке паре и произнесла фразу, смысл которой Мирошкин не понял:

— Никто. Это человек из страны, в которую поезда не ходят.

— Баба у него старая, — поддержал разговор Мирошкин.

— Да, старая, страшная, зато богатая и счастливая.

— Ты их знаешь?

— Нет, с чего ты взял?

— Ты говорила, что какие-то знакомые будут?

— Я? Может быть. Нет, тут моих знакомых нет.

Она взяла его за руку и прижалась к плечу. Странная пара в сознании Мирошкина сразу отступила в общую массовку тургруппы. «Мало ли кто это? Подошел какой-то еб…рь со своей теткой к Ирине. Увидел — красивая девушка, и сразу начал разговоры затевать. Только и всего. Надо было ему чего-нибудь сказать, эдакое». Они догнали группу. Ирина подчеркнуто внимательно смотрела на экскурсовода, сжимая своей холодной рукой руку Мирошкина и не оборачиваясь ни на что вокруг. А между тем посмотреть было чего. Они стояли на заросшем лугу, где, судя по всему, когда-то проходила лагерная линейка. Теперь на флагштоке развевался диковинный флаг — на красном фоне был нарисован символ, похожий на свастику, но с гораздо большим количеством «клюшек». «Это флаг древних русов», — пояснил экскурсовод, молодой крепкий мужик, плакатно-славянского типа, с большой бородой, одетый в вышитую рубаху, подпоясанную веревочкой, и синие портки, заправленные в начищенные до блеска хромовые сапоги. Он назвался Доброславом. «А вот это, — Доброслав обвел по периметру «линейки» рукой, — боги русов-славян: Перун, Велес, Род, Сварог, Мокошь…» Он продолжал перечислять еще какие-то названия, их было не менее трех десятков, стоявших вокруг деревянных идолов, двухметрового роста, с одинаково мрачными лицами, среди которых выделялся своими раскрашенными золотой краской усами Перун. Мирошкин, занимавшийся, правда, другим историческим периодом, не мог понять, откуда Доброславу известно столько языческих богов, если их перечень в летописях ограничивался пятью-шестью наименованиями. Некоторые имена были совсем уже диковинными — Хапун, Услад, Кукиш, Жировик, Лизень и еще какие-то. «И это не все наши боги, — подвел итог Доброслав, — на самом деле их более ста, гораздо больше, чем у древних греков. Сейчас наш скульптор волхв Велеслав работает над очередными ликами, и через года два мы сумеем поставить здесь всех древних русских богов». Перед туристами возник сам Велеслав, тип которого контрастировал с Доброславом, — невысокий мужичонка лет пятидесяти с крючковатым носом, тонувшим в черной бороде, изрядно побитой седыми волосами. На нем поверх такой же живописной рубахи, как и на Доброславе, был надет кожаный фартук. Огладив сальные перетянутые веревочкой волосы на голове, Велеслав поведал присутствующим о великой тайне русского язычества, скрываемого от народа «иудейско-христианской православной церковью и лживыми историками». Все происходящее стало казаться Мирошкину дурацким фарсом.

«А вот и Дрочена», — отвлек внимание присутствовавших от разгорячившегося Велеслава Доброслав. К ним подошла высокая красивая женщина лет тридцати, одетая в одну только тонкую белую рубаху, плотно облегавшую ее огромный бюст. В руках она держала поднос, на котором стояли одноразовые стаканчики и кувшин. «Отведайте меду», — пропела Дрочена, потряхивая внушительной толщины косой. Надо сказать, что часть туристов уже в автобусе взбодрилась, приняв водки. Продолжали они исподтишка выпивать и стоя теперь на «языческом капище», созданном фантазией и мозолистыми руками Велеслава. Никто не стал ждать второго предложения. Кувшинчик, из которого аппетитная Дрочена наливала каждому в стаканчик сладковатую жидкость, быстро иссяк. «Не торкает», — подвел итог здоровый, обритый наголо красномордый турист, на шее которого из-под черной майки виднелась толстая золотая цепь. Игриво поглядывая на Дрочену, он тут же разлил присутствующим по тем же стаканчикам водку, бутылку с которой извлек из спортивной сумки, стоявшей у его ног. После этого экскурсия пошла веселее.