— Почему ты — Кошка? — поинтересовался он у Лавровой.

— А это мое школьное прозвище, — ответила она. Андрею ее прозвище совсем не понравилось, было в нем что-то пошлое и развратное. Он хотел было еще позадавать Ирине вопросы о том, как она стала Кошкой, но девушка устремилась к стульям.

Когда они сели на отведенные места, Андрей развернул полученный листок. Это не была программа спектакля, то были мысли режиссера о его постановке, своеобразное пояснение, за подписью «Ю. Наумов». На листе были и рассуждения о тексте и подтексте бессмертного произведения Чуковского, давались определения персонажам, пояснялось, что именно эта постановка позволяет понять «скрытый смысл, заложенный в гениальной антикоммунистической «Мухе-цокотухе».

В зале погас свет, и зрители услышали громкий звук катящейся монеты, которая наконец упала и зазвенела. Свет зажегся. Послышалась тягучая мелодия, оставлявшая гнетущее впечатление. На сцене показалась похожая на Линду блондинка, одетая в белое платье. Впрочем, слово «одетая» в данном случае было неуместно. Верхняя часть платья представляла собой сходившийся к талии конус, из широкой части которого выглядывали груди девушки, вернее — учитывая их размер — соски. На бедрах у нее была закреплена юбка, напоминавшая то ли балетную пачку, то ли широкой абажур от торшера, ниже которой виднелись тощие бледные ноги, одетые в чулки, прикрепленные на резинках к поясу. Девушка изгибалась во все стороны, стараясь с разных ракурсов показать зрителям свои мощи и нижнее бельишко из секс-шопа. В руках блондинка держала два поводка, на которых она провела по сцене пузатых, покрытых шерстью мужичков, одетых в кожаные штаны на помочах и тяжелые ботинки. Оба были с голым торсом, зато их лица скрывались под кожаными мешками с прорезями для глаз и рта. Прорези для рта закрывались на молнию. Вероятно, все, что было надето на этой троице, и представляло собой плод фантазии Линды, о чем говорила Ирина. Девица спустила пару в мешках с поводков. Они промаршировали по сцене в направлении зрителей и, оказавшись на переднем плане, синхронно расстегнули молнии на ртах, а затем сообщили:

При этом руками они указывали на блондинку в белом, ясно давая понять, что она-то и есть та самая Муха-цокотуха. Услышав о том, что ее героине полагается посетить базар, блондинка бросилась со сцены в зал и начала усаживаться на колени к мужчинам, сидевшим в первом ряду, и елозить по ним. Иногда, ради разнообразия, она закидывала левую ногу на шею зрителю и притягивала его голову к своему паху, одновременно изображая на своем лице восторг и постанывая как бы в экстазе. Это заняло минут десять. Затем на сцене появилась крупная грудастая женщина, из одежды на которой был только большой кран из папье-маше, закрепленный на лобке. Увидев «самовар», Муха-цокотуха покинула зрителей и начала сзывать на чаепитие тараканов, букашек и т. д., четко и с выражением воспроизводя текст первоисточника. Следом за «самоваром» на сцене возникла сходная с ним по комплекции женщина, из одежды на которой была огромная круглая коробка от торта, закрывавшая от зрителей область бедер, на крышке которой торчали рюмки и две бутылки водки. С головы и до коробки новый персонаж покрывал крем. Судя по всему, это был торт. Выбежавшие на сцену «тараканы» и «букашки», разного пола, соответственно одетые только в едва заметные на их телах трусики, устроили на сцене имитацию свального греха. Среди копошащихся вокруг «самовара» тел выделялась Муха-цокотуха, с которой «тараканы», оставлявшие ненадолго своих «букашек», по очереди предавались утехам, решив, видно, показать все позы из рисунков к «Камасутре» в динамике. Впрочем, и «букашки» были не прочь усладить плоть хозяйки праздника, показывая тем самым, что Муха-цокотуха в трактовке «Ю. Наумова» бисексуальна. Периодически от этой кучи-малы отделялся то один, то другой ее участник, который подходил к «торту», чтобы пропустить рюмочку-другую. При этом, выпив, «таракан» или «букашка» слизывали крем с тела, застывшего рядом с «самоваром» «угощения». В зале было нестерпимо жарко и накурено — на теле «торта» появились подтеки пота, с которыми сладости стекали по ее ногам на пол. Персонажем, привносившим в происходящее элемент комического, была огромная тетка, вся покрытая складками жира, которая, судя по прикрепленным к потной спине желтым крылышкам, являлась «бабочкой-красавицей». В тексте оригинала ей, помнится, предлагалось откушать варенья, в постановке режиссера-новатора никакое варенье «бабочку» не интересовало, она всеми силами стремилась составить в групповухе конкуренцию Мухе-цокотухе и потому кидалась на каждого «таракана». Если бы не ее клоунада, возня на сцене, продолжавшаяся под какофонию, выполнявшую функцию музыки, без малого полчаса, могла порядком осточертеть.

Наконец перед зрителями появился Паучок. Его изображал совсем пожилой актер, на котором из одежды имелись усы, фуражка и поношенный френч, из-под которого виднелись обнаженные гениталии, покрытые седыми волосами. В руках он держал курительную трубку. Зрелище было жутким. С этого момента Андрею все происходящее на сцене стало казаться нереальным. Кстати, в пояснении «Ю. Наумова» сообщалось, что «в образе Паука-импотента перед зрителями предстает командно-административная система советского времени — бесплодная по самой своей природе». С выходом Паука групповуха на сцене прекратилась, поскольку все ее участники разбежались, за исключением Мухи-цокотухи, без сил рухнувшей на пол. Правда, она тут же перевернулась, встала на колени ничком, обхватив голову руками. Теперь к зрителям был обращен ее белый зад, практически голый, — ниточка трусов, утонувшая в попе, в общем, ничего не скрывала. Как и все прочие в зале, Мирошкин пересчитал про себя четкие синяки на ягодицах девушки — на каждой, правой и левой, их оказалось по четыре — и понял, что они были оставлены мужскими пальцами. Паук задумчиво подошел к торту, посмотрел на рюмки, затем взял в руки бутылку водки и сделал несколько больших и жадных глотков. Видно, в свободное от занятий искусством время он сильно пил. Затем старик оглянулся на Муху-цокотуху и, с видимой досадой оставив бутылку, схватил героиню своими нетвердыми руками. Пара в мешках на головах, читавшая текст, видя происходящее, в ужасе заключила друг друга в объятия. Жертва и ее похититель, который едва дышал от выпавших на его долю нагрузок, исполнили танго, постепенно удаляясь со сцены. Наступил антракт.

Когда они вышли в фойе, Мирошкин принялся уговаривать Ирину уйти со второго акта.

— Это какая-то похабень, которая вызывает у меня тошноту.

— Как ты можешь так говорить. Это просто оригинальная трактовка вещи. Вот я давно не перечитывала Чуковского, теперь обязательно почитаю.

— Господи, а «Колобка» этот Наумов не собирается ставить? Там тоже можно много чего «оригинального» найти. Особенно если вдуматься в смысл словосочетания «я тебя съем». А если представить себе Колобка и Зайца, Колобка и Волка. А Колобок и Лиса! Это вообще будет переворот в искусстве. Хотя начать надо с оригинальной трактовки образов Деда и Бабы. Сделать их Марксом и Энгельсом!

Ирина засмеялась, но сдаваться не собиралась.

— Какой ты косный! Ведь все, что происходит на сцене, — это язык образов, условностей. Ты хоть бы пояснение прочитал. Специально для таких, как ты, написано. И неужели тебе неинтересно, что будет происходить после антракта.

— Я эту бумажку прочитал внимательно. Если соединить ее содержание с первоисточником, то все предсказуемо. Паук будет истязать Муху-цокотуху, поскольку он не может иначе достичь сексуального удовлетворения. Потом появится Комар. Я уже сейчас достаточно четко себе его представляю, учитывая увиденные костюмы, порожденные фантазиями Линды. После гибели Паука нам покажут слияние в экстазе оставшихся в живых насекомых. Сначала — только Комара и Мухи, а потом всех вместе. В пояснении ведь четко сказано — «в финальной сцене продемонстрировано торжество демократии и полное освобождение героев произведения от гнета догм тоталитарного общества, воплощенного в образе Паука». После сцены чаепития в первом акте, я знаю, как будет происходить это «освобождение».

Ирина не сдавалась, Андрей настаивал. Наконец девушка уступила. Мирошкину показалось, что решающим здесь стало то пренебрежение, которое продемонстрировала Линда к своей бывшей однокласснице. В антракте Храпунову и Наумова окружили какие-то люди, поздравлявшие режиссера с «гениальной постановкой». Линда даже не сочла необходимым подойти к Ирине, а к ней пробиться было решительно невозможно, да и не к чему — поговорить все равно не удалось бы. Ирина обиделась и уступила уговорам Андрея. По дороге к метро она возмущалась: «Вот сука! Даже не подошла. Ее этот Наумов трахает, и она думает: все — проникла в театральную элиту. А у самой отец на ЗИЛе всю жизнь вкалывал». Андрей хотел поддержать это ее направление мыслей, но зря — только «нарвался».

— А ты-то тоже. Из-за тебя теперь Линде позвонить будет неудобно. Ушли. Ты так ко всему новому относишься, или только сейчас тебя вдруг переклинило? — выговаривала ему Ирина.

— Смотря что считать новым. Меня вообще многое не устраивает из того, что появилось в России за последние годы. Нищета, наркотики, тупые новые русские, например. Дальше продолжать? — Андрею казалось, что продолжать не придется, но не тут-то было.

— Может быть, ты вообще за «совок»? — спросив, Ирина на секунду остановилась и всмотрелась в лицо своего любовника, как бы стараясь угадать в нем скрытого «красно-коричневого».