Настрадавшись за эту неделю, Андрей отправился в Москву выяснять отношения. Всю ночь накануне поездки он не спал. Родители его ни о чем не спрашивали, в своих фантазиях они рисовали себе совершенно непохожий на Вику образ девушки сына, иначе виделись им и отношения между молодыми людьми. Андрей сразу явился на Арбат, Вика сидела с платками на прежнем месте и беседовала с Валерой, который стоял у ее лотка. Увидев Андрея, он подал ему руку и вернулся к своим значкам. Вика встретила Андрея спокойно и даже не спросила, как в прошлый раз, куда он пропал. Все это очень не понравилось Мирошкину, им овладело какое-то злое настроение. Подошел Костик и сказал, что «крыша» сегодня отмечает большое событие: «Кабан купил себе «Жигули». Костика «с девчонками» пригласили отметить. Хмуро посмотрев на Андрея, Костя сказал, что он тоже может пойти. Шмотки с лотков собрали и упаковали в сумки, оставив их под охраной Валеры, которого, видно, не связывали с Кабаном дружеские отношения. Празднование происходило в открытом кафе, где собралась пестрая компания из арбатских торговцев, художников, «лохотронщиков» и «крышевавших» их бандитов. Кабан — коротко стриженный качок в спортивном костюме, несколько раз за вечер гордо поднимал над головой ключи от машины. Водка лилась рекой — праздник оплачивали торговцы, вынужденные дружить с Кабаном. Вика и Света сидели между Костиком и Андреем, хотя ни тот ни другой вряд ли бы решились защищать их от бандитов, пожелай те поближе познакомиться с «девчонками». Разговоры велись об одном и том же: сколько заработали и тут же пропили. Слышались уже знакомые Андрею слова: «спецы», «горбы» и т. д. Все было, в общем, вполне пристойно, если не считать одного неприятного для ребят момента, который случился, когда сидевший рядом с Костиком бандит начал рассказывать, как «на зоне опущенным вставляют доминошку в рот и выбивают передние зубы, чтобы не мешали». Узнав об этом интересном факте, уже подвыпившая Виктория непроизвольно, но весьма громко проговорила: «Странно, а мне зубы не мешают». Кругом все засмеялись, а Кабан, за секунду до этого демонстрировавший своему соседу замечательные свойства «телескопической дубинки», воззрился на Вику и весь остаток вечера уже не сводил с нее глаз. Андрей разговорился с сидевшим рядом огромным бородатым художником, много пившим и изъяснявшимся высоким стилем литературы XIX века. Поддавшимся его обаянию Мирошкиным вдруг овладели какие-то гусарские настроения, они начали пить вровень — «по полной». Остаток вечера прошел в тумане. Не выспавшегося и голодного студента-историка безобразно развезло. Последнее, что он ясно видел, — был бомж Адидас, который подошел к столам пирующих. Кабан обрадовался ему как родному: «О! Дед, давай мою любимую!» И протянул бродяге десять долларов. Тот, судя по всему, уже изрядно выпивший, вынул из кармана солидную пачку рублей и валюты и потряс ею перед носом бандита, отказавшись взять протянутые деньги. Кабан нисколько не обиделся и предложил старику выпить с ними, чтобы «залить обиду». Адидас согласился, выпил полный пластиковый стаканчик водки и исполнил желание хозяина праздника — запел «любимую». То была какая-то итальянская ария. Закончив петь, старик заплакал, а затем повернулся и ушел, зло стуча палкой по мостовой. Этого Андрей уже не увидел — во время исполнения классики он уронил голову на стол и уснул…

Проснулся Мирошкин утром с жуткой головной болью. Он нашел себя лежащим в пустой ванне и полностью одетым. Судя по осыпавшейся плитке и ползающим по ней насекомым, он был дома у Виктории. Сознание сохранило какие-то обрывки конца вчерашнего вечера. Тогда его кто-то тряс, даже бил по щекам. Потом мужской голос сказал: «Ну не бросать же его здесь. Давай тачку поймаем и отвезем к тебе. Только как его тащить до машины?» «Не надо меня тащить», — вдруг почувствовал в себе силы Мирошкин и встал. Бородатый художник и Костик повели его к выходу. Дальше они его поддерживали до тех пор, пока впереди не показался развал Валеры, которому Костик оставил свои баулы с платками и матрешками. Увидев Валеру, Андрей вдруг стал агрессивным и бросился на него с кулаками, но земля под ним закачалась, и ревнивец со всего маху упал на лоток со значками и прочей фалеристикой, обрушив его наземь вместе со всем содержимым. Лежа среди орденов и медалей, Андрей вновь уснул. Дальше он обнаружил себя на заднем сиденье автомобиля сидящим между Викой и Светой. Они куда-то ехали, и его лицо приятно обдувало ветром, врывавшимся в машину через открытые окна. Мирошкин вновь уснул, а дальше он слышал только голоса. Женский голос доказывал кому-то: «Не кладите его в комнату. Он мне диван заблюет, тащите в ванную». «Заблюю», — внятно подтвердил предположение Виктории Андрей и уснул до утра…

Превозмогая головную боль, Мирошкин сел в ванне и осмотрел себя. Нет, следов блевотины на одежде не было, хотя он был весь перепачкан в грязи. У него сильно болело плечо — ударился, когда падал на лоток. Андрей встал и умылся холодной водой. Из зеркала на него смотрело опухшее лицо, торчали всклокоченные волосы. Почувствовав рвотный спазм, Мирошкин перебрался в туалет и встал на колени перед унитазом. Почему-то вспомнился детский анекдот: «Штирлица неудержимо рвало на Родину». Очистив желудок от выпитой и съеденной накануне дряни, Андрей почувствовал временное облегчение, встал на дрожащие ноги и вышел в коридор. Дверь в маленькую комнату была открыта, и там, на огромной кровати, занимавшей почти все пространство помещения, раскидавшись, мирно спала абсолютно голая Светлана. Андрей вошел в большую комнату и обнаружил там спящих вместе Костика и Вику. Виктория спала, как всегда, закутавшись в простыню и отвернувшись к стене. Андрей почувствовал слабость в ногах, взял стул и сел прямо у дивана, положив руки впереди себя на спинку и опустив на них голову. Так он просидел какое-то время, разглядывая лица любовников. Вдруг спящий открыл глаза и встретился с взглядом Мирошкина. В следующее мгновение Костик вскочил с места и завернулся в простыню. За ним пробудилась и Виктория, которая медленно поднялась с ложа, показав мужчинам свое голое тело и напомнив телодвижениями пантеру из мультфильма про Маугли. Ни слова не говоря, она надела на себя уже знакомый всем халатик и села в кресло, привычно заложив ногу за ногу. Она приготовилась наблюдать за тем, что будет происходить дальше.

Андрей ощутил очередной рвотный спазм и, вспомнив, что на кухне он видел апельсин, вышел из комнаты. Чистить цитрусовый не хотелось, поэтому Мирошкин взял в руки большой нож, чтобы порезать фрукт. Таким, с ножом в руке, его и застал Костик и жутко испугался: «Андрюх, ты чего?! Из-за этой твари? Убьешь — посадят. Ну, извини, я сам не знаю, как я у нее в кровати оказался. Спать-то я ложился со Светкой. Устал, наверное, очень. Вот и не помню, как я на нее залез. Я ведь весь вечер с тобой провозился. На себе тащил, Валерку уговаривал — ты ему весь стенд разнес, от ментов тебя отмазал, опять же — такси и все дела. Но это — фигня, я сразу понял, что ты пацан, что надо. Давай вместе бизнес делать. А то кругом одни мудаки! Я уже все придумал — будем водкой торговать! Спирт по дешевке в Белоруссии возьмем. Разбавил водой — вот тебе и водка. У меня уже и этикетки есть, и пробки, и машинка для закручивания. С таксистами договоримся — дело пойдет!»

Андрей положил нож на стол и покинул кухню. Напоследок он еще раз зашел в комнату к Вике. Она по-прежнему сидела в кресле, только теперь с сигаретой в руках. Халат на ее груди разошелся, почти полностью обнажив знакомый Мирошкину большой бюст, который он столько раз ласкал во время их спариваний. Вика смело встретила его взгляд — она была уверена в своей неотразимости. Андрей отвернулся и вышел из квартиры.

Так и эта женщина исчезла из его жизни. Правда, через несколько месяцев, уже зимой, ему удалось кое-что узнать о том, что сталось с Ильиной вскоре после его ухода из квартиры на «Домодедовской». Его однокурсник Дима Лещев неуклонно приближался к моменту заключения брака с Галей Сыроежкиной. Свадьба должна была состояться в феврале-марте следующего, 1993-го года, а потому последние месяцы свободной жизни Лещев старался веселиться, как мог. Его родители уехали встречать Новый год к друзьям, и Дима пригласил всю учебную группу праздновать к нему, в освободившуюся квартиру. Веселье удалось на славу. Много смеялись, танцевали и, конечно же, пили. Часа в четыре утра закончилась водка, и Дима вызвался показать, где ее можно купить среди ночи. Собрали деньги, в помощники Лещеву выбрали Куприянова и Поляничко. Но и Мирошкин пошел с ними за компанию — ему захотелось проветриться. Они выбрались из кирпичного дома, в котором обитали Лещевы, и направились к стоявшей поблизости хрущобе, зашли в вонючий подъезд и поднялись на пятый этаж. Дима уверенно позвонил. Дверь открыла женщина лет пятидесяти, по лицу и фигуре которой было видно, что она всю жизнь занималась тяжелым физическим трудом, родила несколько детей и настрадалась от деспотизма сильно пьющего мужа. «Нам бы Костю», — обратился к ней Лещев. Женщина молча прикрыла дверь и ушла куда-то в глубь квартиры.

— Странно, — сказал Дима, — у всех праздник, веселье. А здесь, похоже, отпраздновали и легли спать.

— Как новогодние программы по телевизору закончились, они и улеглись. Ничего удивительного, — отозвался Саня Куприянов.

Дверь вновь открылась, и на пороге появился Костик — сонный и нетрезвый. «Нам пять бутылочек», — обратился к нему Лещев. Виноторговец вынес пять бутылок водки, которая с первого взгляда вызвала нехорошие предчувствия у Поляничко. «Ну что, Костик, не отравишь нас?» — не удержавшись, обратился к нему Андрей. Костик узнал его и, бросив взгляд на Поляничко, совсем стушевался: «Что ты, Андрей, это нормальная водка». Ребята расплатились и пошли вниз по лестнице, но Мирошкин задержался. Ему очень хотелось узнать, как там Вика.

— Да я про нее ничего не знаю, — ответил на его вопрос Костик, — мы вскоре после того случая с ней общаться перестали. Она в сентябре с Кабаном укатила отдыхать в Сочи, а потом и я свои дела на Арбате свернул. Выжили меня оттуда. Так что теперь я только водкой занимаюсь.

— А как Света поживает?

— Нормально она поживает, спит сейчас. Мы, наверное, поженимся скоро. Ребенка ждем…

Водка, которую продал Костик, оказалась на редкость дерьмовая. Никто даже не опьянел. Судя по всему, ожидая наследника, производитель решил получать сверхприбыли и разбавлял спирт водой в такой пропорции, что в напитке оставались лишь запах и вкус алкоголя, но не градус.

Приключение, пережитое с Ильиной, задало в последующем тот ритм личной жизни, которого Мирошкин постарался придерживаться на протяжении нескольких лет, пока продолжалось его обучение в университете. Накопленный им опыт показывал — надеяться на то, что у девушек, с которыми он станет встречаться, окажется в распоряжении жилплощадь, где они могли бы предаваться сексуальным утехам, не стоит. Эта площадь имелась у него самого, правда, в ограниченный период времени, с мая по октябрь месяц, когда Нина Ивановна выезжала за город, оставляя постояльца в одиночестве. Поэтому Андрей решил теперь знакомиться с девицами где-нибудь в апреле, к моменту убытия Нины Ивановны за город проходить недолгий романтический этап в отношениях, а затем приглашать «возлюбленную» в Кузьминки, где и укладывать в постель; с мая по конец сентября «использовать» девушку по максимуму, а затем пускать отношения на самотек. В вероятность возникновения сильного чувства Мирошкин, окончательно ставший циником, не особенно верил, а продолжать отношения с девушкой, не занимаясь сексом, считал бессмысленным и нелогичным: «Сначала трахались каждый день, а потом вдруг перестали. И что дальше?» Конечно, бывает, что, сев на «голодный паек» после нескольких летних месяцев сексуального пира, молодые люди начинают задумываться об изыскании возможностей вновь улечься вместе в постель и, поскольку отношения между ними продолжаются уже довольно долго, решают оформить их в загсе. Но Мирошкин пока жениться не планировал, а потому, по здравому рассуждению, принял решение по осени постепенно сводить отношения на нет, в холодные осенне-зимние месяцы «впадать в воздержание», успешно учиться, сдавать сессию и копить деньги на летний «разгул». Именно летний — можно будет больше времени проводить на свежем воздухе, что, несомненно, скажется на удешевлении «разгула». Эту тактику Андрей с успехом применил уже в следующем году, пережив за «сезон» два «романа» с девушками. Каждое из этих увлечений порождало наивную, хотя и непродолжительную веру в то, что это и есть то самое, настоящее, каждое имело и бурную завязку с традиционными сексуальными марафонами, и стремительно наступавший апофеоз. И каждое было настолько легковесным, что впоследствии молодой человек даже забыл, как переживал в отношении этих «двух», «проходящих» нечто похожее на чувство. Апофеоз быстро сменялся чувством усталости и охлаждения, которое неизменно приводило к разрыву.