— Давайте кремацию! Но только при условии, что потом я смогу ее повторить.

— Подождите, — нахмурился Штерн. — Вы хорошо понимаете, что вас ожидает?

— Думаю, да, — кивнул Калашников. — Пристегнут к направляющей, и в топку.

— Это достаточно неприятная процедура, — заметил Штерн. — Зачем вам вторично испытывать такой стресс?

— Именно потому, — ответил Калашников, — что процедура уж слишком неприятная. Настолько неприятная, что у меня руки от страха трясутся, видите? А ведь я еще и пальцем до огня не дотронулся! Что же со мной после кремации будет?! Когда я взаправду узнаю, каково оно — сгорать заживо? Паранойя и пирофобия, каких свет не видывал, я себя знаю! Вот тогда-то, — Калашников поднял трясущийся указательный палец, — и наступит момент истины. Если я во второй раз в крематорий полезу, значит, способен себя контролировать. Ну, а если нет — то увы. Придется менять профессию.

Калашников развел руками и опустил голову.

— Хорошо, — сказал Штерн. — Сделаем для вас исключение. Пойдемте, я вас провожу.

Он подошел к двери, открыл ее и вышел в коридор.

Калашников закусил губу и на негнущихся ногах заковылял следом. Спокойно, говорил он себе, это же Звездная Россия. Подумаешь, кремация; больно, но не смертельно.

Оглядевшись по сторонам, он увидел, что длинный пустой коридор упирается прямо в узкую черную дверь. Штерн остановился около нее и сделал приглашающий жест. Калашников сделал двадцать шесть шагов и оперся рукой о стену. Штерн открыл дверь и посторонился, уступая дорогу двум человекообразным роботам.

Жесткие цилиндрические пальцы схватили Калашникова за руки и вмиг уложили на низкую закопченную кушетку. Лязгнули стальные захваты, фиксируя колени, бедра и локти; голову обхватил металлический обруч. Калашников понял, что не в силах сделать даже самого маленького движения; тело выгнулось дугой в отчаянной попытке избавиться от этого кошмара. На белый потолок лег багровый отсвет, и Калашников услышал ровное гудение пламени.

— Сейчас вы еще можете передумать, — сказал Штерн.

— Нет! — воскликнул Калашников, почувствовав, что вот-вот передумает.

— Тогда поехали, — бесстрастно произнес Штерн, и Калашникова обдало жаром. А потом жар превратился в боль, и она в мгновеньи ока заполнила собою весь мир.

Калашников блаженно улыбнулся и с наслаждением потянул носом воздух. Прохладный воздух.

— С вами все в порядке? — осведомился Штерн.

Зато какой кайф, вспомнил Калашников старый анекдот. Когда промахиваешься.

— Более чем, — проговорил Калашников, не переставая улыбаться. — Просто неизъяснимое блаженство. Как это, оказывается, замечательно — когда ничего не болит!

— У меня есть к вам один вопрос, — сказал Штерн, и Калашников уловил в его голосе легкое беспокойство. — Почему вы смеялись?

Калашников медленно открыл глаза.

— Это в печи, что ли? — уточнил он.

— В печи, — кивнул Штерн. — За несколько секунд до смерти.

Калашников нервно хихикнул.

— Было дело, — сказал он. — Это когда по-настоящему припекло. Я уж кричать хотел, да некстати вспомнил, что добровольно в печь сунулся. По собственному желанию. Это же надо быть таким идиотом!

Калашников махнул рукой и заерзал на стуле, устраиваясь поудобнее.

— Не понимаю, — нахмурился Штерн. — Что же здесь смешного?

— Ну, — развел руками Калашников. — Я не ожидал, что будет так больно. Ждешь одного, а получаешь совсем другое; типичный анекдот! Очень похоже на прыгуна вниз головой. Или на говорящую лошадь, помните?

Штерн наклонил голову и несколько секунд смотрел куда-то в сторону. Потом на лице его появилась легкая улыбка.

— Кажется, я понял, — кивнул Штерн. — Все дело в том, что вы умирали в первый раз.

— А что, — поинтересовался Калашников, — во второй раз это уже не так интересно?

— Это зависит от того, — ответил Штерн, — хорошо ли вы научились умирать.

— Что значит — научился умирать? — спросил Калашников. — Вы имеете в виду вот это?

Он прикрыл глаза и вспомнил последнюю секунду своей предыдущей жизни. Ту самую секунду, когда боль стала совершенно невыносимой и вдруг исчезла, уступив место бесконечному падению в черную, бездонную пропасть. Тело Калашникова выгнулось дугой, и он с ужасом понял, что снова летит в ту же самую пропасть.

Снова ощутив под собой стул, Калашников поспешно открыл глаза.

У ног его лежал одетый в белую рубашку и черные брюки человек, не подававший признаков жизни. Путем несложных умозаключений Калашников понял, что видит свой собственный труп.

— Я не стал убирать тело, — пояснил Штерн, — чтобы вы несколько поостыли. Умирать прямо в моем кабинете — это, знаете ли, слишком!

— Прошу прощения, — пробормотал Калашников. — Я не знал…

Но догадывался, добавил он про себя.

— Теперь — знаете? — спросил Штерн.