— А чего? Молодой товарищ, энергичный. Деловой, понимаешь! Все бегом, все вприпрыжку. Да и вид у него...соответствует. Галстуки вона какие цветные носит... А начинал — чего начинал? Не у меня он начинал, а конструктором. Год, почитай, до меня конструктором работал... Смеялся, похохатывал в ответ Макаров, цепко держа Фомича в прищуре глаз. А сам гнул свое:

— Так как нам, ставить его на цех, али погодить еще?

И сам не заметил Василий Фомич, как вырвалось у него:

— А кого ж тогда и ставить начальником, если не таких, как Фросин?— И неожиданно добавил: — А если бы я сказал: «Нет!», поставили бы?

— Все равно бы поставили,— засмеялся Макаров. И заторопился, распрощался с Василием Фомичом.

А Василий Фомич вспомнил вдруг давнюю обиду — что обошли его когда-то повышением, Фросина замом поставили,— и шевельнулась мыслишка: уйдет Фросин — ему, Фомичу, прямая дорога в замы.

Испугался Фомич, что так и поймет его Макаров, припомнит застарелую нелюбовь к Фросину за вечные Фросинские штучки-дрючки, подумает, что сплавить его из цеха хочет. Но опять отвлекли Василия Фомича, не дали развести самокритику. А потом он и сам успокоился, решил, что все правильно. А как его Макаров поймет, так это его, Макарова, дело.

Подошел к концу рабочий день. Солнце низко било в застекленные пролеты. Притих, отлеживаясь между сменами, гул станков. Дощатые ящики, именуемые тарой, сыто поблескивали рядами готовых деталей. Деловито бегали мастера второй смены. Василий Фомич, уже уходя, вспомнил что-то, подозвал одного из них и внушительно выговорил:

— Смотри, еще раз увижу, что сам со слесарями сборкой занимаешься — премии лишу, понимаешь! А то приучил, на лямочках-тесемочках их водишь!

И ушел, довольный. А мастер, молодой, после техникума, парень, так и остался стоять, глядя ему вслед и недоумевая, какая это муха вдруг укусила вечно озабоченного Фомича.

По утрам уже примораживало. Поскрипывал — осень пришла рано — свежий ночной снежок. Днем морозец отпускал, и снег превращался в мерзкую осеннюю мокрядь.

Погода была осенняя, скверная. И на душе у Фомича было скверно. От этого все чаще начинало вдруг ныть сердце. А может быть, наоборот — побаливало сердце, и на душе от этого становилось нехорошо.

Василий Фомич не знал, что отчего болит. Он уходил в свою конторку, толстыми пальцами неуклюже доставал из хрупкой стеклянной трубочки таблетку валидола и причмокивал, пока сердце не отпускало.

День был обычный. Ничем не примечательный рабочий день. Среда. Фомич стоял посреди прохода, заложив руки за спину. Вид у него был внушительный. Его обходили. А он думал о том, что заболели сразу два бригадира, и детали опять задерживаются, значит, опять Фросин прочешет его на планерке за неритмичность.

Кто-то замаячил рядом, у локтя, не проходил и не уходил: его дожидался. Фомич медленно развернулся всем корпусом — табельщица. Она торопливо говорила что-то, задрав к нему голову, быстро шевеля губами. Шея у нее была тонкая, прямо-таки детская. Фомич сделал усилие, отключился от своих мыслей, вник в ее слова и кивнул. Она зацокала каблучками прочь по бетонному полу. Затылок у нее тоже был детский, несмотря на модную прическу. Впрочем, в прическах Василий Фомич не разбирался. А вот ноги, на высоких каблуках, были вполне взрослыми. Красивые ноги. В этом он разбирался. «Раньше разбирался»,— с сожалением подумал он. Он хорошо помнил мать этой девушки, тоже тоненькую, только не такую ухоженную — время было не то. И он еще думал об этом по дороге в заводоуправление.

Партком размещался на первом этаже. Фомич бывал здесь не часто и сейчас, входя в большую, обшитую светлым деревом приемную, хмыкнул: «Хорошо живут, просторно!» Но кабинет у секретаря парткома был невелик. Василий Фомич, чтобы показать свою независимость, пробасил:

— Чего это приемную-то отделал? Лучше кабинета, понимаешь, стала!

Секретарь парткома Гусев, пожимая ему руку, ответил:

— А ты чего, Василий Фомич, за мой кабинет беспокоишься? В кабинете я один сижу, а в приёмной людям ждать приходится.

— А ты их, понимаешь, не заставляй ждать-то,— посоветовал Фомич и засмеялся — последнее слово за ним осталось.

Секретарь тоже засмеялся, поглядывая на сидящего в сторонке Макарова. Всем своим видом секретарь показывал: «Ох и язва ты, Василий Фомич!» Фомич понял и остался доволен — не подкачал, значит. Не ударил в грязь лицом. Поддержал рабочую марку.

Фомич всегда говорил о себе: «Мы, рабочий класс!» И неважно, что он относился к инженерно-техническим работникам. Просто он не отделял себя от того, что принято называть «рабочим классом». А если уж смотреть в корень, то он действительно был им, классом. Был и остался. Остался, когда его выдвинули в мастера. Остался, когда кончил заочный институт. Оставался и сейчас. В самом деле, разве не на его плечах лежит производство? Маленькая его часть, какие-то узлы и сборки, но делает-то их он, Фомич. Пусть не один и не собственноручно, но он является неотделимой частью того целого, которое зовется производством и которое даёт нам станки и оборудование, машины и холодильники, телевизоры и ботинки.

Так примерно чувствовал Фомич, хотя специально над этим не задумывался. Более того, никогда бы он не признался, что именно такой смысл вкладывает в слова «рабочий класс». Он всегда брюзжал и ворчал, когда слышал подобные рассуждения — не любил он громких слов и красивых фраз. Но марку держал высоко и сейчас был доволен, что не уронил ее. И не так уж важно, что в марку входила этакая грубоватость — пусть его, не страшно. Не в грубоватости и не в напускной простоватости дело, в конце концов...