— Как же так? Разве она не дочь боярина христианина? — вспыхнул рыцарь Греже и, стукнув кончиками пальцев по рукояти своего меча, впился взглядом в своего противника.

— Да, может быть, она дочь христианского боярина, но родилась и росла в язычестве и только сегодня после святого крещения приобрела благодать, получила душу и стала такой же, как и все христиане, — совершенно спокойно ответил французский рыцарь и тоже зло уставился на своего соперника.

Такая выходка французского рыцаря очень не понравилась жемайтийским боярам. Они заволновались и начали переговариваться между собой. Правда, вскоре бояре, не знающие устава ордена и стесненные всяческими рыцарскими условностями, замолчали, но в душе каждого горела месть и ненависть к этим людям, презирающим их, и к этому кресту, который единственный дает право называться человеком. И если бы сейчас крестоносцы стали задирать их, то они забыли бы, что являются гостями, и дружно вступили бы в бой со своими хулителями. Это заметил даже сам Витаутас, но прикинулся, что ничего не видит и не слышит.

Не меньше был возмущен словами французского рыцаря и Греже. Взволнованный, он бросил ему под ноги перчатку. Рыцарь поднял ее.

Среди вельмож и рыцарей на галерее произошло волнение. Маршалок ордена начал что-то оживленно говорить князю Витаутасу, а князь постукивал ладонью по рукояти своего меча и улыбался боярину Рамбаудасу. Что-то горячо доказывая друг дружке, переговаривались рыцари. Загудела и толпа зевак и зрителей. Боярыня Книстаутене что-то сказала своей дочери на ухо.

Наконец маршалок ордена встал, взмахнул рукой и, когда все замолчали, объявил, что он разрешает обоим рыцарям биться только до крови!

Рыцари и толпа зрителей снова загудели, но трудно было понять, понравилось им такое решение маршалка или нет.

Французский рыцарь предпочел драться на мечах на утоптанной земле. Оруженосцы сразу же подали своим рыцарям щиты, подержали мечи, и, когда оба приготовились, с галереи донесся звук трубы. После третьего сигнала оба рыцаря медленно, большими шагами начали приближаться друг к другу. Они сошлись, скрестили мечи и снова разошлись. Все следили за каждым их шагом, за каждым движением. Трудно было предугадать, кто победит. Греже был выше француза, но тоньше; француз — низкорослый, плечистый, шагал вразвалочку. Доспехи у обоих были одинаково дорогие, сверкающие, сработанные лучшими бронниками; щиты — у рыцаря Греже помеченный только черным крестом, а у француза — родовым гербом и со священной реликвией — кусочком дерева от гроба господня.

Мечи скрестились и во второй, и в третий раз, но все это было пока что только разведкой. Сначала казалось, что перевес на стороне толстяка француза, но вскоре выяснилось, что этот рыцарь лучше умеет отражать удары, чем наносить их. После еще нескольких ударов протрубила труба, и поединок закончился: из рукава доспехов француза, у изгиба, где сходятся металлические пластины надлокотника, закапала на землю кровь, и рыцарь опустил меч. Снова поднялся шум. Неясно было, кто кого поддерживал, кто радовался, а кто огорчался.

Отдав щит своему оруженосцу, рыцарь Греже подошел к галерее вельмож, где сидела и Маргарита Книстаутайте, сделал рукой широкий жест и почтительно поклонился. Маршалок ордена взял у Книстаутайте перчатку, положил ее на меч и протянул рыцарю. Греже преклонил колено, взял перчатку и, поцеловав ее, пристегнул к своему шлему. Вельможи и рыцари, а также толпа зевак шумно приветствовали его. Со всех сторон доносились слова похвалы.

Потом уже начались турниры. Бились конные и пешие, секирами, мечами, копьями. Бились английские, саксонские, французские, баварские рыцари, крестоносцы, а также литовские и жемайтийские бояре, одаренные платьем витинга. Самым интересным из всех турниров был поединок между Мартинасом Книстаутасом, которому только что пожаловали платье витинга, и боярином Скерсгаудасом. Для своего поединка они выбрали тупые сулицы. Бились и конными, и пешими. Не только неискушенные зрители, но и знатные рыцари удивлялись их ловкости, изворотливости, умению управлять лошадью и с приличного расстояния попадать сулицей в мчащегося галопом всадника. Особенную ловкость показал Мартинас Книстаутас; уклоняясь от сулицы, он на полном скаку поворачивался на спине коня, мгновенно соскальзывал под его брюхо, прижимался к шее, и на землю соскакивал, и снова оказывался в седле, словом, извивался, словно бесенок, а тем временем тоненькая жемайтийская сулица свистела и свистела — или слишком высоко, или слишком низко, и все пролетала мимо. А когда Книстаутас видел, что уже не сумеет вывернуться, тогда прикрывался щитом, и тупая сулица ударившись падала на землю. Ловко изворачивался от сулицы Мартинас Книстаутас, но меткая рука была и у боярина Скерсгаудаса. И когда потом пожелал с ним биться один бургундский рыцарь, он сделал на своей лошади лишь один круг, а боярин Скерсгаудас уже несколько раз попал в него.

Боярин Скерсгаудас еще собирался было биться с рыцарем Греже из-за Книстаутайте, но потом передумал.

В самом конце показал свою отвагу и обычаи родного края белорусский боярин Пильца из Матаковцев: он боролся с живым медведем! Медведя привели на площадь турниров двое медвежатников. Зверя еще совсем недавно поймали в пущах Жемайтии, и он был совершенно дикий. Чтобы медведь не сбежал или не набросился на кого-нибудь, площадь со всех сторон окружили вооруженные рыцари. Сначала боярин Пильца как следует раздразнил зверя: снимал шапку, кланялся ему до земли, пел, разговаривал с ним и обзывал медведя «братом мишуткой». Когда медведя спустили с цепей, боярин Пильца пошел на зверя с рогатиной и тут показал все свое умение и ловкость.

Потом было награждение отличившихся на турнирах. Подарки вручала княгиня Анна, а кому что давать, кто что заслужил, решали маршалок, князь и знатные рыцари. Завершились турниры уже в сумерках.

Хотя князя Витаутаса совсем не интересовали эти турниры, крещение и другие торжества, которыми орден хотел удивить чужеземных рыцарей, но он тоже бывал повсюду. Он тоже хотел представиться не только добрым христианином, но и рьяным поборником христианства и другом ордена. Он вместе с княгиней Анной часто ходил в костел, делал вид, что внимательно слушает мессу. А в то время, когда вился дымок ладана и торжественно гудел орган, у него в голове уже зрели новые планы. Князь Витаутас думал о том, как надо будет избавиться от своих союзников и собственными руками ордена уничтожить его могущество, разрушить его замки… Когда вечером он возвращался с охоты и на горизонте, залитая лучами уходящего солнца, вырастала Мариенбургская крепость, князь Витаутас придерживал своего коня и глубоко задумывался о новых походах. Во время последнего похода на Литву князь видел шаткость положения наместников Ягайлы, хорошо познал сильные и слабые стороны крестоносцев и понял, где надо будет поднажать, когда наступит решающий час.

Князю хотелось побыстрее вернуться в принеманские замки и там исподволь готовиться, но этому мешали иноземные рыцари, которые все еще гостили в Мариенбурге, и тяжелая болезнь магистра ордена. Последняя причина была самая главная, так как от нового магистра зависела дальнейшая судьба его замыслов. Правда, в Жемайтии князь уже смог бы обойтись без крестоносцев и, возможно, даже договорился бы с Ягайлой, но он смотрел дальше и теперь мучился бездельем.

Наконец, через несколько дней после отъезда из Мариенбурга чужеземных рыцарей, преставился и великий магистр Конрад Зольнер фон Раттенштейн. Новым магистром ордена был избран большой любитель военных походов и хороший приятель Витаутаса брат Конрад Валленрод.