«Да что за наваждение, — остановился он, — я с ума сошел, какая-то… (он не нашел сравнения) мне свет, который был белым, — затмила». И тут же двинулся, ринулся за ней.

Он знал: за одну только ночь, еще одну ночь с ней, он отдал бы руку, ногу, тело, душу кому угодно — дьяволу, Господу, Аллаху или Церберу.

Она резко развернулась на одном каблуке, и Филипп чуть не споткнулся об нее.

— И что дальше?

Он не успел найти слов, да если б и нашел — вот он их нашел — они, застряв, не выходили. Он не верил, что это возможно, дрожал и не верил, потому что, когда читал в книжках такое, считал, что это клише писателя, готовая форма, которой тот пользуется без внутреннего смысла.

А тут именно из нутра ничего не выходило. А нужно было сказать что-то единственное, очень важное, чтобы она к нему повернулась. А не отвернулась от него навсегда.

— Ты зачем-то за мной бежал?

— Я… хотел поговорить, может, сходим в бар, кино…

Ему нужно было от нее только одно: время. Но его она ему как раз и не хотела давать.

— Я очень занята, мне нужно сделать много всяких вещей. Совсем нет времени. О чем тебе нужно поговорить? Говори сейчас. — Они стояли на углу. Сновали люди и машины. Он никогда никого не просил, ему было тошно и противно за себя.

Раздвоенное желание: бросить все и пойти, резко повернувшись, и в то же время в последний раз попытаться — поговорить или объяснить о себе что-то.

Так он стоял, и боролись внутри две половины.

— Раз не о чем говорить, я пошла.

Он молчал.

Она подождала секунду, повернулась и тут же обернулась назад:

— Мне нужно зайти в аптеку, хочешь, проводи меня, заодно поговорим.

Он едва не бросился вперед, но постарался первый шаг сделать как призовой скакун на конкуре.

В аптеке, из которой они вышли через пятнадцать минут, она что-то искала, нашла, купила — он так и не видел ничего.

Около парадного дома она остановилась. Лощеный швейцар бросился к золотой ручке.

— Я не могу пригласить к…

— Вы обещали маме, я знаю.

— Хорошая память!

Он кивнул.

— Ну, до скорого.

— До свиданья, Корнелия. — Так ни о чем и не поговорили.

Боль как-то растапливалась внутри Филиппа, горела, и на этой боли он прожил неделю. Неделю не звонил, забыл, не думал. А к субботе не выдержал. Думал, сейчас начнет головой о стенку биться, по ней лазить. Пока пять дней работал, закручен был, отвлекался. А как уик-энд настал — хоть вой, хоть кричи, и четыре стены — твои свидетели. Невмоготу же. Задрожавшими пальцами он снял трубку.

Она ответила сама.

— Зд-равствуйте, — он запнулся.

И вообще поплыл, когда она впервые назвала его по имени:

— Здравствуй, Филипп. Это ты ведь?

— Да, — выдохнул и захлебнулся он.

— Как поживаешь?

Он ответил очень мягкой фразой, что без нее не живет. Что ему как наркоману нужно колоться ею.

— Я должна ехать в… — сказала она.

Через мгновение Филипп уже мчался к ее дому. Куда угодно, только — увидеть ее.

Она сошла вниз царственная, вся в белом, белоснежном. Филипп выскочил, как заводной солдатик из детской крепости, и бросился открывать царице дверь. Так, что посторонние обратили внимание. Хотя кого волнуют посторонние?

Она опустилась плавно внутрь, и Филипп резко тронулся. Он посмотрел на чайку выреза на груди, и в голове у него опять помутилось.

Зигзагами он выбирался из города. Она ехала на вечер в Гринвич, в соседний штат Коннектикут. Она попросила кого-то, не то друзей, не то друга, чтобы за ней не заезжали, как было условлено раньше.

«Водитель» готов был выскочить в окно, бежать впереди машины от радости, что ее везет. Видит. (И наверняка обогнал бы машину…) И это будет продолжаться еще час. Или дольше, если он поедет медленнее, но медленно ездить он не умел.

Она смотрела на проносящееся за окном. Ничего не спрашивала, на него не глядела, а он не хотел надоедать с разговорами. Хватит и этого часа, он смотрит на нее — лишь бы они повторялись. Часы.

Едва кончился один штат, начался другой.

В Гринвиче они подъехали к большому поместью с коротко выстриженными газонами. Зеленый канадский кустарник был вместо забора.

— Вот здесь.

Он сразу же остановился.

— Спасибо.

Она вышла, он подал ей руку и медленно отпустил ее, чтобы она не подумала, что он задерживает нарочно. Он не хотел этого, он хотел только одного — поговорить. Филипп свято верил, что, если поговорить, она к нему повернется.

— Мы можем как-нибудь увидеться?..

— У меня расписаны все вечера на месяц вперед.

— Днем?

— Днем я занимаюсь в спортивном зале и готовлюсь к вечерам.

Он не выдержал:

— Это отговорка или… нежелание?

Она фыркнула:

— Однако.

Филипп тут же заторопился, смутился, потерял уверенность:

— Простите, я просто очень…

— Я, кажется, не зову, не прошу и не заставляю, — перебила она. — Не так ли?

— Да, да, это нечаянно. Я так…