Великая Княгиня Елизавета иногда принимала поздно вечером графиню Шувалову, более из внимания к ней, чем для своего удовольствия. Но скоро она имела случай узнать заслуживающий уважения характер госпожи Пален и ее преданность интересам Великой Княгини, на что последняя и не могла не ответить тем же. После того как она проводила эрцгерцогиню в Вену, она поспешила возвратиться в Петербург и занять при дворе Великой Княгини Елизаветы должность, с обязанностями которой она едва успела ознакомиться.

При приближении весны Великому Князю Михаилу, младшему сыну Государя, привили оспу; был установлен порядок в подобных случаях увозить из дворца детей Императорской семьи, у кого еще не была оспа, и было предписано Великой Княгине Елизавете расстаться с дочерью, которую собирались поместить на шесть недель в Мраморный дворец. Великая Княгиня находила невозможным подчиниться этому приказанию. Отнять у нее ребенка значило отнять у нее все ее счастье. Она поделилась своим горем с г-жой Пален, а та, сама мать и нежная мать многочисленного семейства, приняла в этом самое живейшее участие.

— А почему бы вам, — сказала она Великой Княгине, — не отправиться вместе с дочерью в Мраморный дворец? На вашем месте я заявила бы, что никто не может разлучить меня с моим ребенком, и попросила бы позволения у Государя поселиться на это время в Мраморном дворце.

Великая Княгиня, зная неумолимое отношение Государыни ко всему, что касалось этикета, и не рассчитывая особенно на ее снисходительность, не решалась обратиться с просьбой, не имевшей до сих пор примера в летописях двора. Но, поощряемая и поддерживаемая г-жой Пален, она попробовала сделать попытку, которую сочли экстравагантностью. Императрица, после долгого сопротивления, уступила настоятельным доводам г-жи Пален, говорившей гораздо смелее Великой Княгини, и обещала передать об этом Государю, прибавляя, что он, наверно, откажет в такой неразумной просьбе. Напротив, Государь очень легко согласился. Г-жа Пален торжествовала и наслаждалась счастьем Великой Княгини, которая с этого времени привязалась к ней и сохранила неизгладимое воспоминание об оказанной ей услуге.

В течение шести недель, проведенных Великой Княгиней в Мраморном дворце, число лиц, которых она видела, ограничивалось г-жой Толстой, фрейлиной княжной Шаховской7) и графом Толстым, который бывал и при дворе, и у Великой Княгини, выказывая безграничную привязанность и верность Ее Императорскому Высочеству. Он говорил ей о мнимом горе,которое причиняла ему жена, обвиняя меня в том, что я из ненависти и мести, желая разлучить его с графиней, устроила ее поездку в Берлин. Он описывал свое семейное несчастие так трогательно и правдоподобно для лица, настолько предубежденного против меня, как Великая Княгиня, что в конце концов она стала считать меня самой коварной и вероломной женщиной и жалела о дружеских чувствах и доверии, которое она питала ко мне долгое время.

Из особ двора Великая Княгиня Елизавета виделась только с Великим Князем Александром и Великой Княгиней Анной, и это были единственные лица, с которыми она и желала видеться. С этого времени началась ее дружба с княжной Шаховской. Эта молодая особа только что отказалась от брака, который должен был вскоре состояться, решив, что он не будет счастливым и что она слишком поспешно согласилась на него, поэтому она была очень рада на некоторое время удалиться от двора, чтобы избежать неблагоприятного освещения, которое бросает всегда на девушку подобное досадное событие, и попросила дозволения у Великой Княгини последовать за ней в Мраморный дворец. Она была очень хорошей музыкантшей; Великая Княгиня тоже любила музыку и занималась ею; досуг уединения навел Великую Княгиню на мысль воспользоваться талантом княжны Шаховской, она стала почти каждый день быть с ней, и таким образом завязалась дружба, продолжавшаяся до преждевременной смерти Шаховской, ставшей впоследствии княгиней Голицыной.

Каждый раз как я встречалась с Великой Княгиней, я уходила с новой уверенностью в ее перемене ко мне. Однажды весной я гуляла в дворцовом саду вместе с моей четырехлетней дочерью и графом Алексеем Разумовским8). Мы увидали Великую Княгиню и любовались ее походкой. Граф сказал мне:

— Боже! Какой у нее приятный вид!

Он подошел к ней, а я остановилась на почтительном расстоянии, Моя девочка привыкла слышать ее имя и побежала к ней со всем доверием ребенка. Великая Княгиня ласково отстранила ее и поспешно направилась к дожидавшейся ее карете. Это движение причинило мне чувствительную боль, мои глаза наполнились слезами, которые я сдержала, как и многие другие, вызванные ею.

Я провела это лето, как и предыдущее, на даче, около Каменного Острова. Мои соседи обращались со мною сообразно с барометром двора. Я должна только выключить из их числа г-жу Свечину9), дружба которой ко мне была всегда одинаковой.

Двор, по обыкновению, проводил конец весны, лето и начало осени в Петергофе и Павловске. Характер Императора Павла становился все более и более вспыльчивым, а поведение — произвольным и странным. Однажды весною (это случилось перед отъездом на дачу), после обеда, бывшего обыкновенно в час, он гулял по Эрмитажу и остановился на одном из балконов, выходивших на набережную. Он услыхал звон колокола, во всяком случае не церковного, и, справившись, узнал, что это был колокол баронессы Строгановой10), созывавший к обеду. Император разгневался, что баронесса обедает так поздно, в три часа, и сейчас же послал к ней полицейского офицера с приказом впредь обедать в час. У нее были гости, когда ей доложили о приходе полицейского. Все были крайне изумлены этим посещением; но когда полицейский исполнил возложенное на него поручение, с большим смущением и усилием, чтобы не рассмеяться, то только общее изумление и страх, испытываемый хозяйкой дома, помешали присутствовавшему обществу отдаться взрыву веселости, вызванному этим приказом совершенно нового рода. Анекдот быстро распространился в городе; толки вокруг этого случая дали повод злонамеренным людям находить у Государя расстройство рассудка, и эта тирания, распространявшаяся даже на домашнюю жизнь, раздражала всех. Распорядившись отобрать во всех книжных лавках произведения Вольтера и Руссо, он запретил ввоз каких бы то ни было книг в Россию. Точность, с которой исполняли этот приказ, была поводом к очень неудобной сцене, происшедшей в Павловске.

Великие Князья, Великие Княгини и весь двор дожидались Их Величеств в маленьком особом саду Государыни, чтобы оттуда отправиться на прогулку верхом, что было очень принято при дворе в том году, как и в предыдущем. Все собрались у окон нижнего этажа апартаментов Их Величеств. Слышно было, как Император прошел от себя к Императрице, и вскоре потом послышался разговор в повышенном тоне. Государыня говорила с упреком и плача, Государь отвечал резко, и, хотя нельзя было разобрать все, великолепно были слышны все интонации.