— Тогда бы, друг мой, ойибо тоже от нефти болели.

— По-моему, Ннамди, они и болеют.

В нависших облаках застрекотал вертолет. Парни обернулись; стрекот затихал очень долго.

— Что-то надвигается, — сказали они.

Когда Ннамди вернулся, мать лепила пироги из ямса с кассавой, передавала Амине, чтоб та посолила.

— И что нам сказали боги? — осведомилась мать.

Амина вынесла пироги во двор — положить на уголья.

Ннамди посмотрел на мать:

— Скажи мне, что хочешь, чтоб она осталась. Скажи, что она гостья, скажи, что ей в этом доме рады. Скажи мне это, и мы уйдем.

— Она и есть гостья, — ответила та. — Но ей тут нельзя.

— А куда податься? Только не говори, что в Портако. В Портако заваруха.

— Не в Портако. В Лагос.

— В Лагос? К йоруба?

— Лагос — большой город, каких только городов не понамешано. Иджо, игбо. Даже хауса. У тебя родич в Лагосе. Можешь к нему. Очень важный бизнесмен. Возьмет тебя под крыло. — Она вытерла руки, написала что-то на бумажке. — Вот. Нормального имени на иджо ему так и не дали, но он все одно родня, поможет тебе.

На бумажке — номер телефона, а ниже имя: ИРОНСИ-ЭГОБИЯ.

Для начала она составила таблицу стилей.

«Поздравления с тождествами». Крохотная ошибка, не очень-то редкая — но это тончайшая ниточка, можно дернуть. Так распускают гобелен. Или свитер.

Сначала Лора прошерстила нигерийские письма к отцу, подчеркнула орфографические странности и отметила семантические причуды. Исходила из того, что вся толпа отцовских корреспондентов — умирающий поверенный, отчаявшаяся сиротка, коррумпированный банкир, мафиози — один и тот же человек.

Список разрастался.

И, разумеется:

Затем Лора занялась распечатками, которые дал Уоррен, начав с писем вождя Огуна. Поначалу расстроилась: стилистического сходства между ними и письмами отцу не обнаруживалось. Но вскоре оно вернулось, и Лора сообразила: пишет не один человек. В какой-то момент полковника Горчица передали кому-то другому.

Тому же самому ли, кто затравил отца и украл родительские деньги? Почти полное соответствие таблице — слишком много общего, не бывает таких совпадений. Лора углубилась в письма, полученные другими разводилами. После первого типового послания у каждого мошенника вылезали свои особенности стиля, свои излюбленные ошибки. А на письме якобы по уши влюбленного паренька некоему калифорнийскому разводиле у Лоры случился адреналиновый приход: «Мадам, мы должны сосредоточиться на деньгах, хоть я и предвкушаю торжество нашей страсти».

«Мадам», а не «мэм», «торжество», а не «тождество». Совсем другой человек.

Чем дольше затягивается переписка, тем труднее замаскироваться. Прячься сколько влезет за фальшивыми именами, за сетевой анонимностью; рано или поздно твое подлинное «я» раскроется.

В угловой квартире, в вышине над торговым центром Лора Кёртис принялась печатать:

Она замялась лишь на миг, затем дописала:

Ннамди терпеливо ждал, когда прекратится кашель. Амина, обхватив руками живот и опустив глаза долу, притворялась, будто не чует приторной вони гниющих фруктов, которую источал их досточтимый собеседник.

— Родня, значит, — пролепетал мистер Иронси-Эгобия. Сложил платок, прикрывая пятно, вперился в посетителей: глаза водянистые, белки пожелтели.

Ннамди ему улыбнулся — аж просиял:

— Родня, сэр.

Двадцать минут они исследовали генеалогические древа и дальних родственников, которые наделят Ннамди правом зваться родней. Все равно что вычерчивать маршрут между деревнями через всю Дельту в сумерках, однако им удалось — в конце концов путь привел из деревни матери Ннамди к тетке (седьмая вода на киселе), а затем в католический приют в Старом Калабаре.

Иронси-Эгобия полез в нагрудный карман пиджака — кремовый лен, недавно отутюженный, но уже помятый, — и извлек бумажник.