почти четверть века корабельных военных вахт на Балтийском, Северном, Баренцевом

и Белом морях, на Северном Ледовитом океане. Бывший «морской волк» скучал,

иногда разглядывая свои владения в подзорную трубу и вспоминая дальние соленые

походы. Покой Вячеслава Ивановича охраняла его жена Авдотья (Евдокия)

Александровна. Текла обычная размеренная жизнь помещиков средней руки с их

привычными заботами об уборке и продаже ржи, солении грибов и беззлобной

перебранкой с бестолковой прислугой.

Плотниковы имели небольшой земельный участок .около Дмитриевки, старенький

двухэтажный господский дом с нехитрыми хозяйственными постройками, но самым

большим их богатством была дочь Наталья, которой они ревниво Подыскивали

подходящую партию. Чтобы придать молоденькой наследнице светский лоск, в дом

пригласили гувернантку, швейцарку Матильду Ивановну Жюно, выполнявшую заодно

роль учительницы французского языка. Хорошенькая наставница и ее симпатичная 18-

летняя, воспитанница стали почти подругами, часто бродили по окрестному чудесному

парку, любовались зеркалами прудов и болтали о том, 6 чем обычно болтают все

барышни на свете. Конечно, они обсуждали домашний спектакль, успех Натальи, а ещё

больше застенчивого и забавного зрителя, коим был поэт Никитин. Как водится в

17

благовоспитанных дворянских домах, у Натальи имелся изящный альбом, куда поэт

обещал написать стихи при первом же своем приезде в Дмитриевку. Скоро ожидался

день рождения молодой хозяйки, и это обстоятельство придавало особый интерес

визиту воронежской знаменитости.

первая книга

«...Не нахожу оправдания, почтеннейший Иван Семенович. В то время, как Вы

испытывали нужду в получении Вашей .собственности, я то за недосугами, то за

рассеянностью задерживал Ваши деньги...» — писал граф Д. Н. Толстой Никитину. Его

сиятельство, запамятовал отчество своего подопечного — еще бы! — прошло более

двух лет, как воронежский, мещанин послал стихи своему ме^ц^нату^

Однако это все пустяки. Вот она, его перваякнигаТ Правда, небольшая, но

аккуратная и изящная. На первой странице посвящение Н. И. Второву и К. О.

Александрову-Дольнику— скромная дань благодарности поэта своим наставникам.

Далее следовало предисловие графа Д. Н. Толстого. Небольшая статейка, но с

претензиями ТГаПпроник-новение в специфику стихотворчества, понимание своей

эпохи.

«И как просты, как тихи, как чисты нравы сельских жителей, — умилялся Д. Н.

Толстой. Поэт любит их и любуется ими». Автор предисловия .ищет источник скорби и

грусти народа не в обстоятельствах его жизни, а «в его душе», «в русской мелодии», в

которой сокрыты некая извечная тайна и привлекательность национального характера.

«Но в этой грусти, — сентиментально замечает никитинский покровитель, — читатель

не находит следов ни байроновского отчаяния, ни того чудовищного состояния духа,

для которого на русском языке нет и названия...» (далее следует намек на радикальные

французские веяния и т. п.).

На'выход сборника откликнулись столичные журналы, и в таком интересе к

рядовому художественному явлению была своя особенность — наступала «поэтическая

эпоха» русской словесности, и критика почувствовала в факте выхода никитинского

сборника еще одно тому подтверждение. Примечательно, что именно 1856 г. стал новой

за-метнрй вехой осмысления бытия в поэтической форме. Ведь еще совсем недавно

лирика прозябала на задворках искусства; в 1850 г. ГерЦен писал, что после смерти

Лермонтова и Кольцова «русская поэзия онемела», а Некрасов в 1855 г. в шутливом

стихотворении говорил «о русской музе задремавшей» и указывал тех, кто будил ее

своим словом. Среди других поэтов он называл и Никитина.

В середине 50-й годов произошел своеобразный лирический взрыв: вышли

сборники Тютчева, Полонского, Некрасова, Фета, Огарева,. Мея, Щербины,

Ростопчиной.

Появились новые издания Пушкина и других признанных мастеров. Началась

«русская весна» и в общественной, и в эстетической атмосфере эпохи ломки