И все это вперемешку с воплями Каспара и Вазелина (Да найдите же пульт! Да кто-нибудь, почешите ж меня!).

Я вроде как обязан генералу существованием. Но с другой стороны (как Торопецкий) обижен на него за вероломство с болотным миксом. Да и у Алика обиды на него есть. Так что я тоже чуть было не присоединился к обвинителям.

– Но ведь это неправда, не правда ли?
– сказала Сусанна.

– Нет, это любопытно...
– пробормотал Гарт.

– Более, чем, - сказал Торопецкий.

– Особенно, насчет некромантии, - сказал Джякус.

– Как хотите, а я этому не верю, - сказала Сусанна.

– Живопись имеет место, - сказал Джус.
– Так может - и всё прочее есть?

– Насчет хитроумия... кхм..., - откашлялся Викторович.

Я промолчал.

Сусанна - опять она - сказала:

– Но ведь этого не может быть!

– Присоединяйся к нам, Гартамоша!
– громко сказал Каспар.
– Без тебя бестиарий не полный!

– Дурак! Сколько раз тебе говорить?
– сказала левая Горынычева голова.

– А я сколько раз тебе говорила?
– сказала правая, будучи, очевидно, женского полу.

– П...п..п...- затрясла собой средняя, но дальше у этой заики дело не пошло.

В отчаянии она сорвала с себя колпак и поникла. Или с нее сорвали - руками общего туловища. Смотря по тому, какая глава в этот момент главенствовала. Лишенная связи с конструктом, который сидел в сети, она безвольно свесилась и бессмысленно улыбалась.

Разительное отличие от Вадимовой ситуации! У того Гитлер всё более заявлял о своем присутствии. То есть, в результате какой-то остаточной инсталляции возникла прогрессирующая саморазвивающаяся система, вытеснившая первоначальную личность почти полностью. А Горынычева опустевшая голова (средняя) только гугукала да пускала слюни.

– Вот видишь к чему приводит расколпачивание, - сказал Войцеховский Вайсу

Оставшиеся головы переглянулись.

– О-о-о!
– простонал Кощей

Вадим сделал маленький зиг.

– Да будет славен Вавака во веки веков!
– вскричал Кушнер.

Такие дела. Представляете, каково мне было наблюдать это смешанное (и порядком смешное) общество. При моей-то смешливости.

Чем изощренней вербализация, там дальше автор от истины. Возможности непосредственного восприятия шире вербальных. При переводе действительности в словесность не обойтись без потерь (до 90%). Тем более при такой стремительности, с какой действие развивалось у нас.

– Ну, какие будут репрессии?
– подстегнула Яга.

Отдайте его нам в опустевшую голову, сказали Горынычи. Зафиксировать и зудом снабдить, сказал Ваз. Пусть будет памятник нерукотворный, добавил он от лица Пушкина. Сделать из него чмо на полусогнутых, сказал переменчивый Кушнер, пускай шестерит. И да будет славен Вавака во веки веков, на всякий случай добавил он. Пусть он на мне женится (Яга). И вернет мне мое лицо (Вадим). Отказать ему в живописи. И в фашизме, сказали Войцеховский и Вайс. Запытать его до смерти, сказал кто-то.

Не скажу, что бы мне это понравилось. Во-первых, почему за вожделенья души должно тело расплачиваться? Во-вторых: какое отношение мучимое тело имеет к программе конструкта? Да и сама программа как искупит грехи оригинала? Тем более, телом, которое вообще ни при чем? Программа как козел отпущения - это что-то новое в пенитенциарном творчестве.

Впрочем, к кому это относилось? К Гартамонову, к Г.? К карикатурному Гитлеру, которого он тоже представлял своим лицом?

Отрастить ему хвост или другое неудобство или непотребство, продолжали мучители. Закатать на двенадцать земных лет лунной каторги. Предлагали, к слову сказать, информационную изоляцию, а так же другие меры и методы - от наказания смехом до черного сглазу.

– Но позвольте... позвольте ж представиться... Гы... Гы... Гы...
– сказал в свое оправдание Г.

– Представиться? Да на кой ты нам?
– перебила Яга.
– Нам и так про тебя все известно. Гартамонов. Он же Вавака, он же Гартман, Коровин, Гарт. С годом рождения затрудняюсь, да это нам и неважно.

– Но ...

– За всё содеянное нужно платить, а у тебя неуплочено, - сказала Яга.

Только Кощей, кажется, ничего не произнес в адрес обвиняемого, хотя и бормотал что-то себе под нос, я только "зеркало-коверкало" смог разобрать. Он стоял у зеркального фальш-окна, как бы обращавшего взор наблюдателя не за предел помещения, а внутрь его.

И возможно, это зеркало заметило первым, как начинали вдруг оживать: Голова, Черномор, Горилла, Каспар, Ваз - да и все прочие, как чмо, так и пустые болванки. Многие падали. Болванки оставались лежать, шевеля конечностями, чмо пытались вставать с разной степенью неуклюжести, все это отвлекло внимание присяжных от Г., и только вопль кровожадной старухи вернул действие в русло.

– Бейте его!

И Яга, обратившаяся в ягуара, первой бросилась на Ваваку сего.

Неспособное помыслить действует слепо. Все прочие слепо накинулись на него.