Вскоре после возвращения из Чжаланьтуня мать уехала в Харбин искать работу. Дядя Семен и тетя Зоя уговаривали ее еще пожить у них, устраиваться на работу с весны, но мать оставалась упорной. Леонида она согласилась оставить пока у дяди Семена. Уехала она вместе с Галиной и Николаем. У Николая должны были скоро начаться занятия в Политехническом институте, а Галина, по настоянию дяди Семена, все же согласилась сдавать вступительные экзамены в политехникум.

После отъезда матери Леонид перебрался в комнату Николая. Хотя и тетка и тятя относились к нему ласково и заботливо, Леонид чувствовал себя в доме чужим.

Перед отъездом мать сходила в школу и определила туда Леонида.

— Не знаю, когда мне удастся тебя выписать, — сказала она, — а пока надо учиться. Ты уж старайся не отставать. Дядя Семен за твое правоученье будет платить. Ведь здесь в школах обучение платное.

Тетя Зоя купила Леониду черные брюки и две черные рубашки со стоячими воротниками и медными пуговицами. Широкий кожаный ремень с большой медной пряжкой довершал ученическую форму. Фуражка была тоже форменная, с желтыми кантами и кокардой из перекрещенных листьев. Леониду форма понравилась, чувствовал он себя в ней подтянутым, стройным и несколько раз заходил в спальню тети Зои, когда той не было дома, и рассматривал себя в трюмо. Да, а когда он учился в школе в России, там формы не было, ходили кто в чем придется.

Дядя Семен форму одобрил, но сказал, что нужно купить еще шинель — ведь дело идет к зиме, в чем же он тогда ходить будет? Тетя Зоя купила и шинель — черную, с медными пуговицами в два ряда и желтыми кантами на рукавах.

Первый день занятий в школе начался молебном. Ученики стояли строем, по классам, мальчики по правую сторону, девочки по левую. Директор и учителя стояли впереди, ближе к аналою. Перед большой иконой горела лампада, дьякон раздувал кадило и сладковатый запах ладана растекался по залу. Отец Владимир, облаченный в ризу, казался особенно внушительным и торжественным. Возгласы он произносил каким-то особенно густым голосом, хор учащихся пел стройно, заученно.

Проповедь после молебна отец Владимир произнес на свою единственную тему — о поругании земли русской большевиками, попрании веры православной, и о том, что только эмигранты являются носителями верности православной Руси и будут оплотом освободительных сил, которые поразят сатанинскую власть большевиков. В заключение отец Владимир призвал учащихся быть преданными сынами и дочерьми веры православной, царя и отечества.

В тринадцать лет трудно, ох, как трудно, разбираться в политике. В России говорили, что царь и помещики угнетали народ, а большевики свергли их власть. Здесь все кричали, что большевики — поработители России и проклинали их на каждом шагу. Дядя Костя говорил, что Родина там, где хорошо живется, а в доме дяди Семена вообще не говорили о политике и о России, ровно их вообще не существовало. Так где же и в чем была правда?!

Занятия в школе каждый день начинались молитвой. Правда, отец Владимир не присутствовал, молитву перед учениками читал дежурный, после чего все ребята шумно расходились по классам. Леониду первое время было непривычно и непонятно — для чего ежедневно собираться на молитву, но вскоре он привык, как стал привыкать ко всему вообще и в школе и дома. Ко всему тому, что первое время казалось чем-то чуждым, необычным и непонятным.

Ребята в классе оказались такими же простыми, как и те, с которыми он учился в прошлом году в школе там, в России. Только понятия у этих, новых товарищей по классу, были иными. Почти все они родились уже здесь, в Маньчжурии, и о России знали только со слов взрослых. Те же, которые родились в России, попали в Маньчжурию с волной эмиграции и были тогда еще очень малы, хотя эти запомнили главное — бегство из России. У этих отношение к ней было четко выражено — все слова отца Владимира они воспринимали как непреложную истину.

Накануне того дня, когда начались занятия в школе, дядя Семен позвал Леонида к себе в кабинет.

— Садись, — сказал дядя Семен. — Ну как, нравится тебе здесь, у нас?

— Нравится, — смущаясь, ответил Леонид. — Только о маме скучаю.

— Но ничего, увидишься с нею. Ты вот что, брат, пойдешь в школу, не говори, что легально сюда приехал. Понимаешь?

— А как же говорить? — не понял Леонид.

— Если будут спрашивать, скажешь, что нелегально перешел с матерью границу. Бежали, мол, от большевиков, а как — особенно не фантазируй, вроде не хочешь выдавать тайну. Так больше поверят. Бежали и бежали, а как — это, мол, тайна.

— А для чего это? Врать-то зачем?

— Экий ты парень бестолковый! Какое же тут вранье?! Просто это для твоей же пользы надо. А то задразнят ребята — большевик, скажут. А нам, думаешь, приятно это будет? Ты не ври, а спросят — скажешь «бежали» и все, точка. Так договорились?

— Хорошо, — понуро сказал Леонид.

— Ну вот, молодей, — повеселел дядя Семен. — А если тебе что надо будет, так ты не стесняйся, говори! Напрасно твоя мать уехала. Жила бы да жила у нас. Что ей плохо было? Успеет, наработается. Так ты иди и помни, как мы договорились.

Эту «ложь во спасение» Леонид повторял потом много лет. Бежать от большевиков это было естественно и не вызывало никаких подозрений. Но сказать, что приехал легально это насторожило бы каждого эмигранта. А если такой эмигрант служил в полиции или тем более, позднее, в японской военной миссии или жандармерии, то такой «факт» в биографии мог навлечь больше неприятностей, вплоть до обвинения в том, что вас специально подослали большевики, как своего «агента».

Но тогда Леонид не знал еще всех подводных рифов эмигрантской жизни. Он даже не сознавал еще, что он эмигрант, человек, живущий вне Родины, порвавший с ней всякую связь и оказавшийся в лагере ее врагов. Все это он понял намного позднее. А пока…