Умоюсь. Приличная гостиница, честь и хвала дирекции, все на месте. Рядом с раковиной висели два полотенца и лежало небольшое розовое мыло. Хенрик разделся до пояса, провел рукой по заросшей щеке. Курт побреет, надеюсь, он не перережет мне горло. Умыться, побриться и броситься в кровать. После всего, что было, надо отоспаться. Анна тоже хотела отоспаться, она лежала на кровати Штайнхагена, вдавив голову в подушку, закрыв глаза, от ресниц на щеки падала тень. Вид у нее был кроткий, как у девушек из АЗС или из «Лехии», [2] идущих куда-то с портфелями под мышкой. Чесек перестал петь, туалет окончен, хлопнула дверь, он вышел. Не слышно шума горного потока, она закрыла кран, ванна наполнена. Всплеск, опустила ногу в холодную воду, всколыхнула воду, легла в ванну.

Вдруг в дверь резко постучали.

– Минуту! – крикнул он.

Стук повторился. Там, за дверью, вспыхнула паника, тревога, слышалось чье-то частое дыхание, внизу урчали моторы, тревога, бежим. Он заправил рубашку в брюки, схватил со стола пиджак. Нащупал в кармане пистолет. Стук повторился с еще большей настойчивостью.

– Откройте, пожалуйста!..

«Она. Ко мне. – Он взял себя в руки. – Спокойно. Я не Смулка». Не торопясь повернул ключ в замке. Она стояла в красном купальном халате, озябшая, злая, лицо мокрое, капли воды скатывались по шее. «Вид непривлекательный», – подумал он, но сказал:

– Пожалуйста.

– Зайдите ко мне, – приказала Анна и повернулась. «Что-то случилось», – понял он. Она повела его в ванную.

– Посмотрите.

Ванна была почти полная. На полу образовалась большая лужа. Он ничего не понял.

– Что случилось? – спросил он.

– Мыло, – сказала она, показывая на ванну.

– Что мыло?

– Плавает. Почему оно плавает?

Из коридора высунулась голова блондинки.

– Пани Анна? – спросила она игриво. – У вас гость?

– Мыло плавает, – объяснил Хенрик. – Пани Анне кажется, что это неестественно. Это просто такой сорт мыла. Бывают такие легкие сорта.

Анна взяла обмылок и с вниманием стала его рассматривать.

– Я не помню, чтобы до войны мыло плавало. Блондинка засмеялась:

– Наверно, человеческое.

– Человеческое? – спросила Анна, побледнев.

– Они делали из людей мыло. Вы разве не слышали? Обмылок упал на пол, проскользил по нему и отскочил от стены. Анна стояла неподвижно, придерживая на груди халат.

– Я дам вам свое, – сказала блондинка.

– Не надо.

– Парижское.

– Не надо! – вскрикнула Анна. – Не хочу!

– Настоящее парижское…

– Не хочу! – заорала она. – Не нуждаюсь. Я могу обойтись без мыла! – Она стояла перед ними с поднятыми кулаками, с искаженным лицом. – Я могу обойтись без вас всех. Лучше вонять навозом! Лучше все, что угодно! Слышите? До конца жизни!

Хенрик повернулся к блондинке:

– Идите отсюда. Сейчас же!

Он захлопнул за ней дверь. Анна молчала. Она еще глубже запахнула полы купального халата, но это не помогло, все ее тело охватила дрожь, кожа на лице сморщилась и посерела.

– Хорошо, – сказал Хенрик. – Теперь по крайней мере что-то известно.

– Вы думаете, что я истеричка? – набросилась она на него.

– Нет, почему?

– Вы, конечно, пользовались здешним мылом.

– Я не верю, что оно из человеческого жира.

– Вам хочется не верить!

– Возможно.

– А я хочу верить! Вам это не нравится?

– Наоборот. Нравится.

Едва не сказал: «И пани тоже, – но сдержался. – Получу по физиономии».

– Пани Анна, – сказал он.

– Только не уговаривайте меня. Я не должна быть чистой! Я не хочу для вас благоухать!

«Сейчас расплачется», – подумал он. Но Анна не заплакала. Она только поправила влажные волосы.

– Выйдите, – сказала она низким, приглушенным голосом – Мне надо сменить воду и ополоснуться.

– Мужское решение, – похвалил он. – А потом навести красоту.

– Зачем?

«Для Смулки, – хотел он сказать. – Получу по физиономии».

– Для хорошего самочувствия. Для себя.

– Вы советуете все делать для себя.

– Не все. Некоторые вещи. Вы посмотрите в зеркало и подумаете: «Не смогли». Это уже кое-что.

Она слушала его внимательно. Потом сказала в раздумье:

– Это, кажется, комплимент?

– Кажется.

– Спасибо. Вы умеете быть приятным. Интересно, а раньше, до всего того, что было, вы уже бывали таким?

«Наверное, – подумал он, закрывая за собой дверь. – Наверное, я могу быть приятным. Я уже не помню, каким был раньше. Тогда я не очень-то задумывался, что такое я, что такое другие. Я жил в нереальном мире, в розовой и голубой, легкой и воздушной вечности. Я не хочу быть ни приятным, ни неприятным. Для чего она мне это сказала? Хочет обольстить? Может быть, это у нее такой метод?»