— Моя дичь.

— Человек Серасальмо? Тот, кого я отпустил на станции Барага?

— К сожалению, нет!

— Тогда кто же?

— Его зовут Мерсер.

— Вы даже знаете его имя?

— И еще много чего. Это наш утренний беглец.

Джаг был готов услышать все, только не это. Он бросил презрительный взгляд на своего собеседника.

— Если вы привели меня сюда, чтобы я помог схватить этого типа, то вы ошиблись! Свою премию за его поимку Вы должны зарабатывать сами! Впрочем, сейчас я даже предупрежу его об опасности, вы вернетесь ни с чем!

— Сохрани свой пыл для схватки с каннибалами Палисады, — невозмутимо парировал Кавендиш. — Конечно, мне платят за голову каждого беглеца, но я ловлю их еще и для того, чтобы сохранить им жизнь. Да, я возвращаю их назад, но они живы, а раз так, то есть возможность… Да что это я! Тебе ли мне рассказывать об этом!

И поскольку Джаг ничего не ответил ему, разведчик добавил:

— Мы торчим здесь только потому, что Мерсер может быть нам полезен. Я беседовал с его приятелями, кажется, он великолепно владеет пращой и отличается исключительной ловкостью. Я не вижу ничего плохого, если мы воспользуемся его способностями.

Джаг расслабился и с любопытством спросил:

— А как вы узнали, что он придет?

— На этих склонах поезд стоит практически на месте, поэтому с ним легко поддерживать контакт. И потом, именно в это время повара выбрасывают объедки. Сделать выводы — проще пареной репы!

Словно в подтверждение доводов разведчика, силуэт приближался к тому месту, где повара выбрасывали пищевые отходы.

— Интересно, на что он рассчитывал? — произнес Джаг.

— Просто-напросто он хочет поесть.

— Нет, я говорю о его побеге.

Пожав плечами, Кавендиш промолвил:

— Приступ дури — огромная усталость плюс горная болезнь. Кстати, как ты себя чувствуешь?

— Средненько… Пока нормально.

— Сегодня ночью тебе придется не сладко. На твоем месте, я бы раздобыл дакара.

— Кажется, у Розы этот порошок должен быть, — живо ответил Джаг, не желая распространяться на эту тему. — Скажите, почему вы позволили убежать этому типу, Мерсеру, это же не в ваших правилах?

— Потому что я знал, что он вернется сегодня вечером; такое уже случалось. Зачем терять время, организуя погоню, когда такого же результата можно добиться, пораскинув мозгами.

— Он возвращается! — прошептал вдруг Джаг, увидев, как расплывчатая тень возвращается к лесу.

— Его нужно взять внезапно! Следуй за мной!

И они свернули в редкий подлесок, где скудная растительность ограничивалась редким кустарником, растущим только в горах, и не способным скрыть кого бы то ни было, даже зайца.

Подгоняемые стремительным развитием событий, они разделились, чтобы спрятаться за стволами пихт, из которых на девяносто процентов состоял лес.

В лесу царила непроглядная тьма. Прижавшись к дереву, Джаг почти ничего не видел дальше своего носа.

— Вы его видите? — встревожено спросил он, напрягая зрение, чтобы хоть что-то рассмотреть в темноте.

Темнота ответила ему полным молчанием. Где-то вдалеке ухнула сова. Джаг нервно прислушался, стараясь услышать шум ветра в кронах деревьев или обрывки разговоров людей, беседовавших у состава. Однако он не услышал ни единого звука, который мог бы его успокоить.

Чувствуя себя крайне неуверенно, Джаг начал кружить вокруг дерева, стараясь найти более удобное место для наблюдения.

Неожиданно раздавшийся треск сухих веток заставил Джага замереть. Он застыл без движения, насторожился и про себя чертыхнулся, проклиная Кавендиша и его рискованные предприятия.

Из темноты вдруг донесся глухой удар, сдавленный хрип, и Джаг, не на шутку встревожившись, пошел в ту сторону, где несколькими минутами раньше исчез Кавендиш.

Наткнувшись на невидимый корень дерева, он с трудом удержался на ногах, чертыхнулся и, подойдя к дереву, за которым прятался Кавендиш, выругался еще раз, увидев его лежащее на земле тело.

Джаг тут же почувствовал, как покрывается гусиной кожей. Шестым чувством он ощутил присутствие чужого человека, приближение грозной опасности. Он обернулся, но было уже слишком поздно. Удавка туго сжала его горло. Джаг качнулся, стараясь устоять на ногах, и взмахнул руками, хватаясь за обвившуюся вокруг шеи веревку. Он хотел было крикнуть, но ни один звук не сорвался с его губ. Широко раскрытым ртом он хватал воздух, но все было напрасно: из горла рвался только глухой хрип, который лишь усугублял удушье.