— Нет, нет, дай мне высказаться откровенно и не обвиняй меня слишком строго после того, что узнаешь. Я страшно грешна перед тобой, но я ужасно была на­казана. Одинокая, без имени, отдавшись душой и телом эксплуатации негодяя, я пережила такие минуты, ког­да смерть была бы для меня спасением.

Тяжелый вздох вырвался из души банкира. Непод­купный голос совести шепнул ему, что большая часть проступков и несчастий Руфи была его делом. Прене­брежением и холодностью он возбудил в ней ревность; ревность в связи с пустотой в душе толкнула ее в объ­ятия любовника, а жестокость мужа, когда он узнал о ее падении, отдала ее в руки жестокого мошенника. Какой ответ даст он там, когда у него спросят отчета об этой разбитой жизни?

Описав сначала, что произошло, когда муж вышел из комнаты при криках «пожар», она рассказала про появление Гильберта Петесу со всеми последовавшими событиями и свой отъезд с братом негодяя в Париж.

— Мы остановились в отеле третьего разряда. На следующий день приехал Гильберт. Он сказал мне, что меня очень деятельно разыскивают и что надо продать мои драгоценности, так как необходимо бежать из Па­рижа. Вместе с тем он распинался в своей ко мне поч­тительной преданности и говорил, что считает себя счаст­ливым спасти и сберечь меня. Я находилась в состоянии такого одурманения, что едва слышала его слова. В го­лове у меня была одна лишь мысль: бежать, скрыть свой позор, избавиться от публичного скандала. Я от­дала Гильберту свои драгоценности и больше их не ви­дела. Через три дня после того Гильберт объявил мне, что мы едем в Мадрид. — Там у меня есть родственники и связи, которые могут вам быть полезны. Как ни жаль мне тревожить ваш покой, в котором вы так нуждае­тесь, но я должен переговорить с вами о некоторых не­обходимых формальностях. Для того чтобы жить спо­койно, не опасаясь преследований, вы должны восста­новить себе права гражданства. У вас нет ни имени, ни бумаг, узаконивающих ваше положение, а при таких условиях нигде жить нельзя. Но у меня есть бумаги мо­ей жены, умершей несколько месяцев назад. Кармен была испанка, а по наружности вы легко можете быть приняты за испанку. Итак, если вы согласитесь слыть за мою жену, то я, надеюсь, буду в состоянии обеспе­чить ваше спокойствие.

Подавленная этими осложнениями, я согласилась на все. Я была так неопытна тогда... я не понимала, что отдалась ему, связанная по рукам и ногам.

— Негодяй! — прошептал Гуго.

— Приехав в Мадрид, мы заняли скромный домик в предместье. Гильберт привез мне какую-то женщину — родственницу его жены, как он сказал,— чтобы служить мне и чтобы я не скучала. Экстрелла, так звали ее, бы­ла не молода, но кокетлива, обжорлива и жадна так, что готова была душу продать за золото. Хитрая инт­риганка, она действовала с ним заодно; но, в свою оче­редь, эксплуатировала его, и, как я после узнала, вы­тянула у него массу денег. Я ничего не видела, не за­мечала, я жила в полном уединении с моими тремя сторожами, чувствуя себя настолько нравственно уби­той, что даже не могла плакать. Рождение Виолы, не­счастного ребенка без имени и будущего, увеличило мои бедствия. Тем не менее, молодая и крепкая натура вы­держала все, хоть и медленно, но я поправилась. Экст­релла была моей единственной собеседницей и помога­ла мне в уходе за ребенком. Гильберт находился всегда в отсутствии, но в это время в доме появилась нужда. Деньги становились редки, а Экстрелла делалась все более и более озабоченной, и порой у нас не было не­обходимого. Однажды, когда мы остались без обеда, ко мне пришел Гильберт и заявил, что деньги, выручен­ные за продажу моих драгоценностей, все вышли, так как мои роды и вся жизнь в течение этих месяцев стои­ли очень дорого.

Теперь надо жить своим трудом, прибавил он. Я, не теряя времени, достал себе место кассира, а вы, моя дорогая Кармен, можете зарабатывать еще больше. У вас прекрасный голос, отличная метода. Общество Экстреллы ознакомило вас с испанским языком настоль­ко, что вы можете исполнять не слишком сложные ро­ли. Я говорил о вас с директором, и он обещал прийти проэкзаменовать вас и допустить к дебюту, если оста­нется довольным.

Эти слова поразили меня, как громом. Петь за деньги на сцене оказалось выше моих сил.

— Нет, нет,— сказала я,— я не могу петь перед пуб­ликой, но я могу давать уроки пения, музыки и языков, я согласна даже шить поденно. Придумайте какие хо­тите другие занятия, и я с радостью буду работать.

Он улыбнулся.

— Гувернантки и портнихи кишмя кишат, и, конеч­но, ваш ребенок умрет с голоду, если вы рассчитывае­те прокормить его таким образом. Я не могу вас при­нуждать, но если вы будете упорствовать в вашем от­казе, то позвольте нам расстаться, так как моего жало­ванья недостаточно, чтобы кормить вас обеих. Ищите сами занятия себе по вкусу.

Голова моя закружилась при мысли остаться поки­нутой в этом незнакомом городе без средств к сущест­вованию. Я должна была работать, так как не могла требовать помощи у постороннего человека, который из сострадания спас мне жизнь. Заливаясь слезами, я со­гласилась. На следующий день Гильберт привел какого- то препротивного господина, который любезно попросил меня спеть что-нибудь, заставил продекламировать мо­нолог, а затем, потирая руки, сказал:

— Милый Петесу, я отвечаю за успех вашей жены. На следующей неделе мы дадим ей дебютировать.

Не могу я описать, с каким чувством появилась на сцене маленького, подозрительного театра, но имела большой успех. Театр бывал переполнен, когда мое имя — Кармен — стояло на афишах. Молодые кутилы, наполнявшие партер, осыпали меня при встрече цвета­ми. Между этими поклонниками один молодой испа­нец по имени Цезарес де-Роайо особенно отличался по­клонением, бешеными аплодисментами и страстными взглядами, которыми он меня преследовал. Упавшая ду­хом, я убегала от этих унизительных успехов и, как только кончала свою роль, в сопровождении Николая тихонько уходила из театра.

Однажды, месяцев около двух после моего дебюта, Гильберт вернулся домой очень озабоченный и с доса­дой рассказал мне, что благодаря закулисной интриге, директор отказал нам обоим. Несмотря на то, что не было работы, мне стало легче на душе, я радовалась, что не буду больше являться перед алчными взорами толпы. Но вскоре нищета и лишения снова настигли меня, и в довершение несчастья Виола заболела. Спер­ва мне отказали в докторе, затем Экстрелла посовето­вала пойти в больницу, где бесплатно давали советы. Доктор прописал дорогое лекарство, но Гильберт объ­явил, что у него не было положительно ни копейки. Вне себя, я хотела продать мои последние пожитки, но Гильберт воспротивился, обещая достать мне занятие в одном семействе, где нужны уроки французского язы­ка и куда он тотчас меня отведет. Оживленная надеж­дой, я отправилась с Гильбертом, и он повел меня в го­род к уединенному дому, окруженному обширным са­дом. К удивлению моему, мы пошли маленькой потай­ной калиткой, а затем тенистыми аллеями прекрасно содержащегося сада направились к великолепной вил­ле. Поднимаясь по ступенькам обширной веранды, укра­шенной цветами, Гильберт остановился и сказал с на­глой улыбкой, которую я тогда не поняла: