Трудности повсюду, а здесь еще этот откровенный вызов Запада. В Организации Объединенных Наций СССР – полная изоляция. Хорошо, что есть право «вето» в Совете Безопасности. Сталин чувствовал, что началось тяжелое, неравное противоборство. Но он и не думал уступать. Он превратит страну в крепость. Провозглашенная антикоммунистическая «доктрина Трумэна» сделала, по мысли Сталина, невозможным принятие и «плана Маршалла». СССР была крайне нужна экономическая помощь, и ее, возможно, можно было бы получить по этому плану, но ценой фактического контроля над советской экономикой. Сталин устами Молотова сказал на Парижском совещании (27 июня – 2 июля 1947 г.) «нет». Видимо, «вождь» верно угадал цели этого плана, ибо позже Трумэн в своих воспоминаниях откровенно писал: «Маршалл своей концепцией выдвигал цель – освободить Европу от угрозы порабощения, которое готовит для нее русский коммунизм». В общем, началась долгая «холодная война». Французский политолог Лилли Марку, с которой мне довелось встречаться в Москве, справедливо пишет в своей книге «Холодная война», что с 1946 года, почти десятилетие, продолжалась «эскалация, спираль напряженности которой неудержимо раскручивается, как низвергающаяся вниз лавина, подчиняясь своей внутренней логике, не признающей здравого смысла». А эта логика была такой, что Сталин видел выход лишь в ликвидации ядерной монополии США. Ценой колоссального напряжения к 1952 году в СССР было почти удвоено производство стали, угля, цемента по сравнению с довоенным уровнем, резко увеличено производство нефти, электроэнергии. Сталин не переставал утверждать, что абсолютный приоритет тяжелой промышленности является «постоянным законом» развития социализма. Сверхусилия в тяжелой индустрии, в науке создали предпосылки для рывка и в ядерной области. Сталин, как я уже говорил, поручил курировать все эти сверхсекретные работы Берии и еженедельно требовал доклада о состоянии дел.

Здесь существовала хорошая школа. Еще до войны идеи А.Ф. Иоффе, И.В. Курчатова, Г.Н. Флерова, Л.Д. Ландау, И.Е. Тамма дали возможность приступить к созданию первого уранового реактора. Затем работы были приостановлены. И лишь с 1942 года они широко развернулись под руководством Курчатова. Сталин торопил, торопил… Он приказал не жалеть средств для форсированной реализации программы. В фонде Сталина сохранился ряд документов-докладов, напоминающих о драматической «ядерной гонке». Точнее – погоне за ушедшим в отрыв соперником. Например, такое донесение:

«По поручению Специального Комитета при Совете Министров СССР нами на месте в первой декаде октября месяца 1946 года проверено строительство спецобъектов Курчатова и Кикоина…» Далее говорится, что приняты меры по ускорению этого строительства; количество работающих непосредственно на объектах доведено до 37 тысяч. Подписи под документом: С. Круглов, М. Первухин, И. Курчатов.

Почти одновременно С. Круглов и А. Завенягин докладывают Сталину и Берии, что для форсирования работ по продуктам атомного распада дополнительно привлечены специалисты-заключенные, осужденные на 10 и более лет: С.А. Вознесенский, Н.В. Тимофеев-Ресовский, С.Р. Царапкин, Я.М. Фишман, Б.В. Кирьян, И.Ф. Попов, А.С. Ткачев, А.А. Горюнов, И.Я. Башилов и другие.

В декабре 1946 года советские ученые осуществили первую цепную реакцию, на следующий год запустили первый ядерный реактор, что дало основание Молотову заявить в ноябре 1947 года, что секрета атомной бомбы больше не существует. Летом 1949 года было произведено испытание советской атомной бомбы; в 1953 году – термоядерного устройства. Наращиванию экономической и оборонной мощи была посвящена вся деятельность Сталина. Свое величие диктатор мог теперь поддержать только величием и мощью государства. Значительная часть ГУЛАГа была нацелена на оборонные работы. Часто правительственные задания многие министры начинали с «обычного» первого шага – обращались к Берии.

«Товарищу Берия Л.П.

Учитывая исключительную необходимость создания научно-исследовательской базы на востоке, прошу Вашего указания министру внутренних дел т. Круглову об открытии на площадке филиала ЦАГИ лагеря из числа заключенных сибирских лагерей в количестве 1000 человек.

23 июля 1946 года.

М. Хруничев».

Или еще более цинично:

«Товарищу Берия Л.П.

Для развертывания строительства прошу организовать еще лагерь на 5 тысяч человек, выделить 30 000 метров брезента для пошива палаток и 50 тонн колючей проволоки.

22 марта 1947 года.

А. Задемидко» .

Вдумайтесь: как низко пала нравственность, какой предельно циничной стала социальная политика, как обесценилась человеческая жизнь! Судьба и жизнь зэков сопрягается лишь с их количеством, колючей проволокой и брезентом над головами! Думаю, что эта короткая, лаконичная и жуткая в своем исключительном цинизме докладная может служить трагическим и глубоким отражением той пропасти, куда скатился сталинизм. По моему мнению, потомкам нужны не только мартирологи – бесконечные списки погибших невинно, но и такие документы, обнажающие до конца преступления сталинизма. Этот документ – апогей антиморали.

Через сорок с лишним лет после появления на свет этого документа мне довелось побеседовать с Александром Николаевичем Задемидко, бывшим министром строительства предприятий топливной промышленности. Я показал ему документ (такие подписывали во множестве почти все министры), датированный 22 марта 1947 года:

– Как Вы относитесь сегодня к этой записке, адресованной Берии?

– Время было такое… Социализм строили с помощью огромной армии заключенных. Сегодня все это, конечно, мне кажется диким… – Помолчав, рассказал об одном из элементов технологии насилия в строительстве:

– Как-то однажды ночью, часа в два, нас с заместителем вызвали к Берии. Зловеще поблескивая глазами из-за стекол пенсне, он негромко спросил:

– Почему не докладываете о сдаче объекта? (На одном комбинате строили специальный цех.)

– Не закончили монтаж установки…

– Кто не закончил? – И не дожидаясь ответа: – Вызовите директора комбината, – бросил вошедшему по вызову помощнику.

Минуты через три-четыре на дальнем конце провода в Донбассе послышался голос. Берия, не слушая, бросил в трубку несколько фраз: