– Повторяю, мы можем говорить о чем угодно. О рыбалке, о женских прическах, бытовом травматизме или раннем простатите. Но за эти пустые разговоры вам придется выложить лишку.

– Деньги не проблема, – Бирюков похлопал себя по карману, в котором лежал набитый «зеленью» бумажник. – Мне нужен опытный юрист, человек который хорошо разбирается в уголовных делах, а главное, разбирается в людях. И, я думаю, этот человек – именно вы.

– Я не ваш начальник. Зачем же вы мне льстите?

– Хорошо знаю вашего друга Самойлова, он отзывался о вас только в превосходной степени.

Бирюков уже успел составить представление о Пенкине. Видимо, его лучшие годы, громкие судебные процессы, блестящие победы на юридическом фронте остались в далеком прошлом, теперь в конторе «Костин и компаньоны» старого юриста оттерли от сытной адвокатской кормушки молодые и напористые парни с университетскими дипломами, обширными связями и влиятельными родителями. Значимых выгодных дел, на которых можно было подняться, заработав хорошие деньги и некоторую известность, Пенкину давно не поручали. Пересадили в эту убогую комнатенку, размером чуть больше собачьей конуры. И сплавляют сюда публику, не отягощенную деньгами. Его клиенты отцы и матери мальчишек, ожидающих суда за мелкую кражу, жены угонщиков автомобилей или уличных драчунов. Короче, юрист погряз в повседневной рутине, он занимается мелочевкой, зарабатывая жалкие копейки на чужой беде. Но и на том спасибо, что Костин и его компаньоны на пенсию пока не гонят.

– Молодой человек, вы ошибаетесь, – Пенкин грустно вздохнул. – С Самойловым я работаю давно, но товарищеских отношений не поддерживаю. У нас с ним так: здравствуй и до свидания. Но ходят упорные слухи, будто мы друзья. Наверное потому, что мы слишком давно работаем в этой конторе. Впрочем, он ни с кем из сослуживцев близко не сошелся, предпочитает поддерживать дистанцию. И, между нами говоря, слишком высоко задирает нос. Поэтому вы попали не по адресу.

Бирюков пропустил мимо ушей последние слова.

– У меня есть для вас два поручения, – сказал он, раскрыл и долго держал перед носом юриста удостоверение Московского союза художников. – Хочу, чтоб вы сразу уяснили: я не мент, никак не связан со спецслужбами, ни с уголовным элементом. Я живописец. В свое время знатоки утверждали, будто я подавал большие надежды. Теперь ничего такого уже не говорят. Впрочем, это не важно. За вашу работу я хорошо заплачу.

– Хорошо это сколько? – Пенкин любил точные цифры.

– Задатка хватит, чтобы купить костюм за тысячу баксов. Ведь юрист без хорошего костюма вовсе не юрист.

– Хм, хороший костюм мне действительно не помешает, – в тусклых, Пенкина, кажется, навсегда погасших глазах Пенкина огоньки жизни.

– И еще кое-что останется на карманные расходы, – Бирюков подмигнул юристу. – Разумеется, разговор доверительный, я не хочу, чтобы о нем узнал господин Костин с компаньонами. Когда вы заканчиваете работу?

– Сегодня – поздно. А разговор, надо думать, длинный? Если не возражаете, перенесем это дело на завтрашнее утро. На десять часов. Вечерами я совею, а для важного разговора нужна ясная голова. Тут неподалеку есть кафе «Парус». То самое, что за углом. Подходящее место, там всегда мало народу. Выходите из арки и направо.

– В таком случае, жду вас завтра в кафе, – Бирюков поднялся со стула. – Ну как, я уложился в отпущенные полчаса?

– Представления не имею. Когда наша беседа меня заинтересовала, я остановил часы.

Уже второй час директор комбината минеральных удобрений Артур Дашкевич протирал штаны в здании областной администрации, точнее, в приемной своего тестя. Решив, что времени с момента последней ссоры прошло достаточно, старик оттаял сердцем и, пожалуй, готов забыть все прежние обиды, фотографии той московской шлюхи и оскорбления, слетевшие с языка зятя. Дашкевич прибыл к тестю на работу ровно в три часа дня. Как раз в это время Герман Викторович заканчивает обед, пребывая в добром расположении духа, устраивается в мягком кресле, полчаса мусолит местные и московские газеты.

Секретарь Яковлева, немолодая увядшая женщина, одевавшаяся во все черное, как старуха на похоронах, сняла трубку и сообщила тестю, о том, что Дашкевич явился и сидит в приемной. Непонятно, что тот ответил, но секретарь объявила, что Герман Викторович пока занят.

– А скоро он освободится? – тупо спросил Дашкевич.

Старая грымза только пожала плечами и промолчала. Она, как бывало в прежние времена, не предложила Дашкевичу чая с печеньем, не сказала доброго слова, поспешив уткнуться в бумажки. На ее бесцветных губах играла змеиная улыбочка. Яковлева была в курсе семейных дел своего начальника, она знает, что тот разругался с зятем и даже перевез к себе на квартиру дочь Веру. И вот теперь Дашкевич пришел вымаливать прощения, ползать на коленях. Время тянулось мучительно медленно, стрелки настенных часов, кажется, остановились. С улицы не доносилось ни звука, в коридоре стояла мертвая тишина. То ли служащие, проходили мимо начальственного кабинета на носках, сбавляя шаг, то ли звуки шагов гасила толстая ковровая дорожка. Дашкевич делал вид, что не тяготится унизительным ожиданием. Он забрасывал ногу на ногу, обмахивался буклетиком, хотя в помещении было прохладно. Наконец эта игра ему надоела.

– Послушайте, – он повернулся к секретарю. – Если вас это не очень затруднит… Напомните вашему начальнику, что я его второй час дожидаюсь по личному делу. Наверное, он уже забыл, что я тут сижу. Ну, понятно… У пожилых людей это бывает сплошь и рядом. Склероз, провалы памяти и даже глубокий маразм.

– У Германа Викторовича нет ни провалов памяти, ни маразма, – прошипела змея секретарь. – А прием по личным вопросам у него в пятницу. С трех до шести. Это написано на двери с другой стороны. Запишите, чтобы не забыть.