Дорога
вернуться

Крандиевская-Толстая Наталия Васильевна
Шрифт:

VII. «Идут по улице дружинницы…»

VII Идут по улице дружинницы В противогазах, и у хобота У каждой, как у именинницы, Сирени веточка приколота. Весна. Война. Все согласовано. И нет ни в чем противоречия. А я стою, гляжу взволнованно На облики нечеловечии.

VIII. «Вдоль проспекта, по сухой канавке…»

VIII Вдоль проспекта, по сухой канавке, Ни к селу ни к городу цветы. Рядом с богородицыной травкой Огоньки куриной слепоты. Понимаю, что июль в разгаре И что полдень жатвы недалек, Если даже здесь, на тротуаре, Каблуком раздавлен василек. Понимаю, что в блокаде лето, И, как чудо, здесь, на мостовой, Каменноостровского букета Я вдыхаю запах полевой. Лето 1942

Отъезд

I. «Паровозик свистнул тощий…»

I Паровозик свистнул тощий, И махнул платок — прости! Чем старее мы, тем проще Нам и эту боль снести. Только с сердцем сладить надо, Крепко сжать его в комок. Так. Прощай, моя отрада. Добрый путь тебе, сынок.

II. «А писем нет. И мы уж перестали…»

II А писем нет. И мы уж перестали Ждать дня, который вместе проведем. Дрожит на люстре и звенит хрусталик, Зенитки бухают и сотрясают дом. А за окном ханжой сирена воет, О гибели, проклятая, скулит. Беспечность ли, желанье ли покоя Мне в эту гибель верить не велит? Пишу стихи, и к смерти не готова Я в эти дни. А ты? Ты к ней готов? Открытку с фронта, два бы только слова, Хотя бы молнию, что жив ты и здоров!

«Раны лечат только временем…»

Раны лечат только временем, Срок не далеко. Даже смерть простым забвением Залечить легко. Будет день — на небо ясное Тишина взойдет. Из-за облака фугасная К нам не упадет. Будет день — в прихожей маленькой Будет толчея. Я стяну с внучонка валенки. Вот она — семья! Затопочут ножки быстрые В комнату мою. Я до той минуты выстою, Клятву в том даю. Если ж нет… Сотрется временем, Станет — далеко. Даже смерть простым забвением Залечить легко.

Читая Диккенса

Никнет, дрожит фитилек, Копоти больше, чем света. Но ни один огонек Не был дороже, чем этот. Диккенс забытый. Добром Дышит бессмертным страница. И сострадания бром С повестью в сердце струится. Тьма за окном, как в аду. Что эта тьма затаила? Чую, с добром не в ладу Ночи нечистая сила. Слышу, взрывается мрак, Бьет пулемет под сурдинку. Снова проклятый маньяк Смерти заводит волынку. Что ему светлая ширь Дум, милосердье любови? Крови возжаждал, упырь, Уничтоженья и крови! Никнет, дрожит фитилек, Словно на тоненьком стебле Сел золотой мотылек, Ветра дыханьем колеблем. Но, принимая из рук В руки его, как лампаду, Мы пронесем его, друг, Через войну и блокаду.

Новогодний тост

М. Н. Филипповой

Машенька! Нам город не прощает Слез и жалоб, расточенных зря. Дела много. Больше, чем вмещает Зимний день короткий декабря. Этот день мы вытянем, как жребий, Стойкие в удачах и в беде, И не будем говорить о хлебе, И не будем думать о еде. Мы с тобою не герои. Люди Фронта мы, каленые сердца. Нам понятен разговор орудий, Ясен довод пули и свинца. Иногда и похандрить придется, Повстречать бессонницей зарю. С орденом Никола твой вернется, В сотый раз тебе я говорю! Машенька, давай не подкачаем, Вахту ленинградскую держа! Сорок третий мы вдвоем встречаем. Нет вина, что ж — чокнемся и чаем, Каждым часом дружбы дорожа!

Три верности

Письмо

А. П. Остроумовой-Лебедевой

I. «При встрече с вами память привела…»

I При встрече с вами память привела Тридцатилетней давности дела. День петербургский, серенький такой, Струится дождь по стеклам мастерской, И вы, соседка по мольберту, рядом, Палитрой заслоняя мне окно, Откинулись, окидывая взглядом Мазок, положенный на полотно. На животе натурщицы в то утро — Вы помните? — всей гаммой перламутра Светилась кожа, и такой она В этюде вашем запечатлена.