— А следов его на дороге не видно? — выпытывал председатель.

Пронька вначале молчал, потом невнятно ответил:

— Вчера дорогу не смотрел. Ночью снег был. Сейчас что увидишь?

Ночью действительно выпал пушистый снег.

— Растяпа ты, вот кто, — не успокаивался Семен Петрович. — Теперь ищи. Не найдешь — отвечать будешь.

Вид у Проньки стал окончательно убитый, и он даже не сел к столу чаевать по приглашению хозяев дома, а опустился в стороне на пол и, скрестив по обычаю ноги, сокрушенно задумался.

За чаем мы поговорили с остальными о делах на ферме, сообщили новости из района. Потом опять вернулись к пропаже. Оказалось, вчера днем проезжали здесь оленеводы, ехали из райцентра в свои стада.

— Чьи пастухи? — поинтересовался председатель.

— Из другого колхоза, совсем незнакомые, — ответила хантыйка. — Постояли чуточку и дальше поехали.

— А может, за ними убежал глупый жеребец? — сказал я.

Вокруг засмеялись: чего ради конь пойдет за оленями? И верно — этого не бывает.

Перед нашим отъездом Семен Петрович обошел всю ферму, заглянул в каждый уголок, даже спустился на речку, к проруби, пошарил палкой в неглубокой, прозрачной до дна воде, но жеребца нигде не обнаружил.

— Странно, — сокрушенно заключил председатель и, вновь разгорячившись, стал ругать не только Проньку, но и остальных работников фермы за халатность. Проньке же сказал внушительно: — Не найдешь жеребца — под суд отдадим!

Уезжая из Каша-Горта, я долго видел печальную, растерянную, жалкую фигуру Проньки на том месте, откуда мы тронулись.

Шли дни. Как заместитель секретаря колхозной парторганизации, я в свободное от урочных занятий в школе время постоянно бывал в правлении и каждый раз интересовался, не нашелся ли жеребец. Ответ был один: канул, как в воду. Рассказывали, что Пронька ездил к лесорубам, но вернулся ни с чем и стал совсем замкнутым, за прикрепленными за ним животными ухаживает намного хуже прежнего, а однажды после посещения поселка напился и устроил дебош, чего раньше никогда не делал.

Поиски жеребца вели и помимо Проньки. Двое колхозников специально побывали у лесорубов, но выяснить им ничего не удалось. Больше того, лесорубы страшно возмутились, что их подозревают в причастности к пропаже колхозного жеребца, хотя после случая с сеном имелись для этого основания.

Словом, не пойманный — не вор.

Поинтересовались в соседних колхозах — нигде никто не видел чужого жеребца.

А тут подоспело время общему колхозному собранию по итогам года. И председатель колхоза в своем отчетном докладе вновь и уже по-настоящему обрушился на Проньку. Семен Петрович, ссылаясь на случай с сеном, убежденно обвинил конюха в преступлении — самовольной продаже общественного животного — и призвал колхозников строго осудить поступок Проньки, убрать его с работы конюха и предать суду, чтоб неповадно было другим.

Колхозники молчали, но все стали шарить вокруг глазами, ища виновного. Я тоже долго всматривался в ряды сидящих и насилу узнал его: он страшно похудел, осунулся и казался совсем маленьким, как подросток. Сидел Пронька в самом заднем ряду, опустив рыжую голову к коленям. Мне почудилось, что узкие плечи его вздрагивают, словно он плачет, и, когда в ответ на настойчивые просьбы присутствующих дать объяснение Пронька наконец поднял голову, глаза его действительно были влажны.

Пронька не встал с места, а лишь выкрикнул неестественным для него фальцетом:

— Коня я не пропивал! Куда девался — не знаю! Не знаю, не знаю!

И опять уронил взлохмаченную голову на колени, а плечи затряслись сильнее. Был он в старенькой без сорочки малице.

Кто-то громко произнес:

— Провинился, а сознаться боится.

— Пьянка до добра не доведет, — сказал другой. — Сено пропить не удалось, так он жеребца пропил.

Однако многие выступающие искренне сомневались в том, что Пронька, пусть он и любил выпить, мог поступить так неразумно. Особенно горячо сомневалась в этом Анна — хантыйка из Каша-Горта.

— Зачем Пронька жеребца на вино менять будет? — спрашивала она. — Ведь тогда только что деньги получили. На деньги вино купить мог.

Подобным же образом рассуждал и я, размышляя все эти дни о загадочном исчезновении злополучного жеребца. На последнем партсобрании я советовал сделать объявление в районной газете о пропаже животного, но все сочли это напрасным, мотивируя тем, что нигде у соседей нашего жеребца нет, а далеко уйти он не мог.

На общем колхозном собрании я высказал еще раз эти мысли и порекомендовал колхозникам не спешить с расправой над конюхом, так как не все меры исчерпаны для розыска жеребца. Однако выступивший вслед за мной Васильев, солидного вида представитель из района, напоминая о различных директивах свыше по развитию животноводчества, возмущенно заговорил о случае с сеном и потребовал не либеральничать с такими, как Пронька, а немедленно передать дело о жеребце в следственные органы.