Старичок попыхтел трубкой, с недовольным лицом оглядел ее и заметил, что она погасла. Я достал из кармана спички и положил их на стол рядом с бутылкой.

— В подвале особняка был старый чулан, — продолжил он свою историю, в очередной раз раскуривая трубку. — Единственное место в доме, куда графиня никогда не спускалась: она боялась темноты. Вот туда-то хозяин особняка и отнес бутылку, довольный собой и тем, как удачно он решил проблему. Два дня графиня искала опиумную настойку, но не находила ее. Она проверила каждый уголок дома, заглянула под половицы, обыскала шкафы, но бутылки нигде не было. Последним местом, где она могла оказаться, был темный холодный чулан. Конечно, графиня боялась спускаться туда одна, а поэтому взяла с собой дочь. На тот момент девочке исполнилось три года. Заглянув в чулан, графиня быстро нашла бутылку — та стояла в одном из сумрачных углов. Обрадованная тем, что поиски увенчались успехом, девушка на несколько минут забыла обо всем и принялась открывать бутылку. Ее дочь сидела рядом с ней и дрожала от холода, так как в чулане было не только темно, но и сыро. И стало еще темнее, когда от дуновения ветра массивная деревянная дверь захлопнулась, оставив и ее, и графиню внутри. Бесконечные часы несчастные стучали в дверь, пытались открыть ее, но для ослабевшей графини она была слишком тяжела, а для маленькой девочки — тем более. Граф мог бы услышать их, но он в очередной раз уехал на охоту со своими многочисленными друзьями: после свадьбы он не изменил своим привычкам и продолжил вести разгульную жизнь. Когда он вернулся домой через десять дней, уставший и довольный, то нашел в чулане два мертвых тела. Одно принадлежало его жене, а второе — его дочери. Сложно сказать, умерли ли они от голода, от страха, замерзли или же задохнулись. Но теперь в полнолуние графиня возвращается в эти края.

Я достал из кармана пачку сигарет и, достав одну, закурил.

— Вот как? И зачем?

Старичок пожал плечами. Выражение его лица говорило: «Будто вы не понимаете!».

— Опиум, — коротко ответил он, пыхтя трубкой.

— Очень красивая легенда, — похвалил я. — Вы великолепный рассказчик.

Старичок покачал головой и допил остатки абсента из своего стакана.

— Никто не верит в Графиню до тех пор, пока не встретится с ней, — сказал он. — Так уж устроены люди — им нужно увидеть для того, чтобы поверить.

— Если я ее увижу, то обязательно поверю, — ответил я.

— Вот, возьмите. Считайте, что я вам это подарил.

Я открыл положенный передо мной мешочек и извлек оттуда крошечную деревянную шкатулку со старинной инкрустацией. В шкатулке обнаружилось несколько бурых маслянистых комочков. Также в мешочке я нашел длинную тонкую трубку и пару обрывков веревки, которые при более близком рассмотрении оказались сменными фитилями для опиумной лампы.

— Спасибо за ценный подарок, — улыбнулся я. — Я бы с удовольствием разделил его с вами, но вот где же лампа?

Старичок откинулся на спинку своего стула и посмотрел на меня.

— Хочется верить, что вам она не понадобится.

…В гостиницу я вернулся в начале четвертого утра. Хозяина за стойкой не было — либо он отправился подремать, либо отошел по известным только ему делам. Мне пришлось самостоятельно искать уже знакомый мне огарок свечи. Я водрузил его на импровизированный подсвечник из крохотного фарфорового блюдца с ручной росписью и отправился в свой номер.

Мы со старичком успели опрокинуть еще пару стаканов абсента, так как за хорошей беседой абсент идет лучше любого напитка, алкогольного или безалкогольного. После бара я немного прогулялся по холодному ночному городу (дождь прекратился, но спустился густой, как молоко, туман), но голова у меня до сих пор кружилась, а окружающий мир выглядел чуть более красочным, чем следовало бы. Конечно, в таком состоянии заснуть было невозможно, и теперь я лежал на спине, смотрел в потолок и размышлял, чем бы себя занять. Желательно, таким, чтобы занятие это позволило мне расслабиться и задремать.

Не буду вдаваться в подробности и оскорблять верных хранителей ритуала раскуривания опиумной трубки. Скажу только одно: с помощью жалкого огарка свечи раскуривать ее было не только непривычно, но и неудобно. Со своей задачей я справился минут за десять, после чего снова растянулся на кровати и принялся изучать причудливые узоры потрескавшейся штукатурки на потолке. В номере было прохладно, и тонкое одеяло, конечно же, от холода не спасало. Сейчас бы мне не помешала какая-нибудь графиня под боком, подумал я. Только живая, конечно же. Впрочем, мысли эти быстро оставили меня, сменившись теплым ленивым спокойствием. Узоры штукатурки из хаотичных изломов превратились в наброски талантливых художников, потом — в чьи-то фигуры и лица. Промелькнула мысль о том, что в таком состоянии было бы здорово что-нибудь нарисовать. А потом и мысли о работе испарились. Теперь в голове царила звенящая пустота — то самое поле, на котором в изобилии растут опиумные фантазии. Именно в процессе наслаждения этой пустотой я и задремал, положив остывающую трубку на фарфоровое блюдце. И, если бы судьба в эту ночь была благосклонна ко мне, то я мирно проспал бы до утра, а утром, позавтракав, отправился бы в город. Но в эту ночь судьба благоволила другим.

В первые мгновения я не понял, что меня разбудило. Казалось, что я просто открыл глаза — так, как оно бывает с утра, человек просыпается, и ему не удается уснуть. В номере царила абсолютная тишина. Ее не нарушало даже тиканье больших часов на стене. Тишина эта казалась такой глубокой и нерушимой, что это резало слух и наводило на мысль о том, что мир вокруг умер. Или я умер, и теперь нахожусь в полной темноте и тишине. И тут я услышал женский голос. Он звал меня по имени. Звал, судя по всему, уже несколько раз, так как в нем можно было различить нотки нетерпения.

— Кристофер, — говорила невидимая женщина. — Пожалуйста, впусти меня, Кристофер.

Сколько раз я говорил себе, что не буду курить опиум и пить абсент одновременно? Ничем хорошим это не заканчивается. Даже после сна продолжаются галлюцинации. Я сел на кровати, тряхнул головой, пытаясь вернуться в реальный мир… и в тот самый момент ушей моих достиг звук, который приведет в ужас любого, кто слышит его непроглядной ночью в темной комнате. Кто-то снаружи царапал оконное стекло. Царапал так отчаянно, что, казалось, еще немного — и он сломает ногти.

— Кристофер, — снова подала голос женщина. — Впусти меня, мне так холодно здесь… я совсем замерзла на ветру…

Даже если бы я разглядел женщину и захотел впустить ее, я не смог ни двинуться с места, ни заговорить: мне казалось, что от ужаса у меня остановилось сердце.

— Просто скажи, что мне можно войти, — попросила женщина, — обещаю, я не причиню тебе вреда!

Как я ни старался, я не мог разглядеть человеческого силуэта за окном балкона. Чем дольше затягивалась пауза, тем отчаяннее кто-то царапался в окно. В какой-то момент я подумал о том, что больше не могу выносить этот звук. Еще секунда — и я сойду с ума.