Шрифт:
Старая кельнерша почесала спицей в макушке, вздохнула, покраснела и ответила:
— А подите вы! Надоели хуже горькой редьки.
— Чертовски напряженная атмосфера была сегодня весь день, — начал Фрисляндер, после того как утих взрыв нашего хохота. — Мне не удалось довести до конца ни одного штриха. То и дело мысли вертелись вокруг Розины, когда она танцевала во фраке.
— Ее снова нашли? — спросил я.
— «Нашли» — хорошо сказано. Полиция нравов добыла для нее большой ангажемент! Может, на нее положил глаз — тогда в «Лойзичеке» — сам господин комиссар? В любом случае она теперь развивает бешеную деятельность и существенно пополняет ряды иностранных туристов в еврейском квартале. Впрочем, за столь короткий срок она стала чертовски аппетитной девчонкой.
— Когда подумаешь, что может сотворить женщина с мужчиной только для того, чтобы заставить его влюбиться в нее, просто диву даешься, — заметил Цвак. — В поте лица добывать деньги, лишь бы можно было прийти к ней. Вот для чего бедный малый Яромир ночами превращается в художника. Он обходит кабаки и вырезает силуэты для посетителей, портреты своего рода.
Прокоп, пропустивший мимо ушей конец фразы, прошамкал:
— В самом деле? Неужели Розина так похорошела? Вы уже сорвали поцелуйчик с ее уст, Фрисляндер?
Кельнерша тут же вскочила с места и, полная негодования, оставила комнату.
— Мокрая курица, а тоже петушится! Вот уж поистину наказанье добродетелью! Подумаешь! — раздраженно пробурчал ей вслед Прокоп.
— Чего вы хотите, она ведь ушла на самом щекотливом месте. И кроме того, чулок уже был довязан, — успокоил его Цвак.
Трактирщик снова принес грогу, и разговоры мало-помалу приняли более двусмысленный оттенок. Настолько вольный, чтобы при моем лихорадочном состоянии еще и будоражить мне кровь.
Я старался отвлечься, но чем больше замыкался в себе, возвращаясь мыслями к Ангелине, тем жарче шумела кровь в голове.
Довольно неожиданно я распрощался с друзьями.
Туман слегка рассеялся, на мне искрились тонкие ледяные иглы, но мгла была еще такой густой, что я не в состоянии был прочесть таблички с названиями улиц и сбился с пути.
Я очутился в чужом переулке и хотел было вернуться назад, когда услышал, что меня кто-то окликнул:
— Господин Пернат, а господин Пернат!
Я огляделся, поднял голову — никого.
Открытый подъезд, над ним тускло краснел небольшой фонарь, и мне показалось, что в глубине прихожей белеет чья-то фигура.
Снова шепот:
— Господин Пернат, а господин Пернат!
Удивленный, я вошел в коридор, и тут же мою шею оплели теплые женские руки, и при свете, струящемся сквозь лениво размыкающуюся дверную щель, я понял, что это была Розина, с жаром прильнувшая ко мне.
Ловушка
Тосклива хмарь смурного дня.
До самого утра я спал беспробудным мертвым сном.
Моя старуха служанка куда-то пропала или просто забыла растопить печь.
В печи остывала зола.
На мебель осела пыль.
Пола не касался веник.
Продрогнув, я ходил из угла в угол.
Тошнотворный дух сивухи заполнил комнату. Мое пальто и костюм были пропитаны старым устоявшимся запахом табачного дыма.
Я распахнул окно и снова закрыл — холодное тлетворное дуновение с улицы было невыносимо.
Мокрые взъерошенные воробьи недвижно застыли на карнизе под крышей.
Куда ни кинешь взгляд, везде побывала кисть серой скуки. Все во мне было покорежено и смято.
Сиденье на кресле — как же оно протерлось! По его краям пучками пробивался конский волос.
Следовало сходить к обивщику — да что там, будь как было — пусть будет еще одна пустая жизнь, пока все не провалится в тартарары.
А вон какая-то пошлая, несуразная рвань, скомканная тряпка на окне!
Почему бы не скрутить из нее веревку и не повеситься?!
Тогда уж мне никогда не придется смотреть на это надоевшее барахло, и вся эта жуткая изматывающая боль исчезнет раз и навсегда.
Да! Это самый разумный выход! Пора кончать.
Сегодня же.
Прямо сейчас — утром. Только не завтракать. Тошно при мысли, что отправишься на тот свет с набитым желудком! Что будешь лежать в сырой земле, неся в себе непереваренный гниющий завтрак.
Лишь бы только снова никогда не светило солнце и его наглая ложь о радости бытия вновь не засияла в душе!