Хоть бы скорей уж старуха с косой забрала!

Только бы не чувствовать больше этой обескровливающей ужасной напряженности.

— Я не хочу — я — не — хочу! — кричал я. — Разве вы не слышите?!

Без сил я откинулся назад.

Непонятно, почему я до сих пор был жив.

Не способный что-то соображать или делать, я уставился прямо перед собой в одну точку.

«Почему все-таки он так настойчиво протягивает мне зерна?» — мысли нахлынули на меня и отступили и снова нахлынули. Отступили. Нахлынули снова.

Мало-помалу мне наконец стало ясно, что передо мной стояло диковинное существо, появившееся, быть может, с тех пор, как я уселся здесь, и простершее ко мне руку.

Серое широкоплечее создание, ростом с плотного высокого человека, опиравшегося на обточенную, спирально скрученную дубину, вырезанную из белого дерева.

Там, где должна была находиться голова, я сумел только различить темный шар из бледного тумана.

От привидения исходил затхлый запах сандалового дерева и влажного сланца.

Чувство полнейшей беспомощности почти лишало меня сознания. Все, что я постоянно испытывал с изматывающей болью, теперь сгустилось в смертельный страх и застыло в форме этого существа.

Инстинкт самосохранения подсказывал мне, что я сошел бы с ума от ужаса и потрясения, если бы увидел лицо фантома, предостерегал меня, кричал мне прямо над ухом, но голова призрака притягивала меня как магнит, и я не в силах был оторвать взгляд от белесого туманного шара и пытался отыскать на нем глаза, нос и губы.

Но сколько я ни старался, туман оставался неподвижен. Я был рад насаживать на туловище головы разной формы, но каждый раз понимал, что они лишь порождение моей фантазии.

Впрочем, они тоже постоянно исчезали почти в тот же миг, едва я создавал их в своем воображении.

Только дольше всех сохранялась голова египетского ибиса.

Контуры привидения дрожали в призрачном мареве мрака, чуть заметно сжимались и снова расширялись, точно от неторопливого дыхания, охватывавшего всю фигуру, — это было единственное движение, доступное глазу. Вместо ног пола касались сучковатые пни, на их бугристых краях выделялись куски серого бескровного мяса.

Существо недвижно протягивало мне руку.

В ней лежали небольшие зерна красного цвета размером с фасоль, покрытые черными крапинками.

Что мне с ними делать?

Я смутно ощущал, что на мне лежала огромная ответственность — ответственность, выходившая далеко за пределы суетного мира, если я не приму правильного решения.

Две чаши весов, на каждой тяжесть половины мироздания, колебались где-то в царстве причинности, догадывался я, на одну из них я брошу песчинку, и та перевесит.

Кругом расставлены страшные ловушки, понял я.

«Не прикасайся! — кричал мне рассудок, — даже если не наступит смерть и не освободит тебя от этой муки».

Если бы ты сделал свой выбор, шептал внутри меня голос, ты бы отверг эти зерна. Все мосты сожжены, пути назад нет.

Ища помощи, я оглянулся, не даст ли мне кто-нибудь знак, что мне делать.

Пусто.

Даже у себя я не мог спросить ни совета, ни поделиться мыслями с собой — все во мне опустело и вымерло.

В этот страшный миг жизнь мириад людей весила столько же, понимал я, сколько одна пушинка.

Должно быть, уже наступила глубокая ночь, ибо мне больше не удавалось увидеть стен комнаты.

Рядом в студии раздались тяжелые шаги; я слышал, что кто-то передвигал шкаф, выдвигал ящики и с грохотом бросал на пол. Я думал, что слышал голос Вассертрума, и предполагал, что он своим басом начнет извергать дикие проклятья. Больше я не слушал. Для меня все это было так же безразлично, как мышиный шорох. Я сомкнул глаза.

Мимо меня нескончаемой вереницей плыли человеческие лица. Веки закрыты — застывшие мертвые хари: мой собственный род, мои пращуры.

Все та же самая форма головы, как бы неизменившаяся внешне, восстала из своей могилы — то с гладкими расчесанными волосами, то с курчавыми и коротко подстриженными, с мужскими длинноволосыми париками, с кроной волос, стянутых обручами, — головы шествовали сквозь столетия, пока растянувшиеся вереницы не становились мне все знакомей и знакомей и не слились в последнее лицо — лицо Голема, оборвавшего цепь моих предков.