Госпожа Тристан (весело). Ваше молоко.

Баарс (кричит). В чем дело? Хватит с меня! Довольно! Я надеваю шляпу и покидаю этот дом навсегда! Здесь каждый день меня оскорбляют до глубины души, ранят в самое сердце. Но теперь довольно! Прощайте, госпожа Тристан, это была последняя капля!

Госпожа Тристан. Да что случилось, господин Баарс?

Баарс. Мы были в полете, увидели очертания чего-то, какую-то тень… И, хоть это было очень трудно, мы все же достигли состояния предчувствия, зарождающегося ощущения. И тут…

Госпожа Тристан. Я принесла ваше молоко.

Баарс. В открывшемся нам мире высшего наслаждения, освободившись от тисков логического единообразия, мы достигли того, о чем люди науки мечтали долгие годы, мы подошли к решению проблемы посредством чувства, интуиции, опираясь на мистическую сущность вещей, которые… вещей, которые… нет, с этим все кончено!

Госпожа Тристан. Но вы же сами приказали: «Молоко ровно в четверть двенадцатого!»

Баарс. Ваше времяисчисление на меня не распространяется. (Берет стакан молока, хочет выпить, но ему мешает скафандр, он отдает стакан Стефану, снимает скафандр и передает его госпоже Тристан, пьет.) Пей, Стефан, это очень полезно для эритроцитов.

Стефан спрыгивает со стола, берет у госпожи Тристан стакан, а ей протягивает свой скафандр.

Все-таки ужасно, когда человека в летах, но еще вполне крепкого, неглупого, состоятельного, если не сказать — богатого, так третируют. Что записано в нашем договоре, госпожа Тристан? Параграф первый: «Не беспокоить квартиросъемщика ни при каких условиях». Этот договор мы подписали двенадцать лет назад, в ту злополучную весну, когда я поселился здесь.

Она порывается что-то сказать.

Молчите. (Стефану.) Думаю, наш следующий рейс нужно осуществить днем, когда эта женщина отправляется за своими невообразимыми покупками. Да, после полудня, когда, изрядно подкрепившись, но еще не разомлев от процесса пищеварения и не утомившись, но уже войдя в дневной ритм, мы будем… э-э… что ты скажешь?

Госпожа Тристан. Но ведь он в это время должен быть на работе.

Баарс. Молчите. Стефан сам должен решить, где лежат его интересы, он ведь уже четверть века ходит по земле. Что важнее — богатство ощущений, выявление тайных сил, пронизывающих все пласты живого, накопление умственной энергии или исполнение роли служащего в банке господина Реми, имеющего всего одно отделение? Так что ты выбираешь?

Стефан. Выявление… этих сил…

Баарс. Отлично. Я попрошу господина Реми сделать тебя начальником отдела и определить тебе часы работы в середине дня. Это прибавит тебе веса. Авторитет не вредит молодежи. Тщеславие ускоряет кровообращение. Вообще, Стефан, все гении были тщеславны, как кокотки. Помни, что Эйнштейн двадцать раз в день писал свое имя на стене.

Госпожа Тристан. На стене?

Баарс. Молчите!

Стефан. Ну, «гений» в отношении меня — слишком громко сказано Я написал всего двенадцать стихотворений.

Баарс. Не надо скромничать, Стефан. Твоя тетушка рассказывала мне, что в четыре года ты уже умел вязать на спицах, в двенадцать — безукоризненно играл вальс на скрипке. Потом у тебя была пятерка по родному языку и двойка по математике. И еще ты не любишь футбол. Для меня вопрос ясен. Я чую гения за километр. Вот тебя, например. Иначе ты бы не был моим сыном.

Госпожа Тристан. Я знала только одного гения, но он стоил пятерых и никогда не писал на стенах! Ты, Стефан, похож на него, на великого ван Вейдендале. Особенно вот здесь, у висков. И взгляд похож, когда ты встаешь утром. Проспер ван Вейдендале по утрам смотрел так, будто удивлялся, что все еще жив. Прямо как ты.

Стефан. Да, я тоже удивляюсь каждое утро. (Пауза.) Жаль только, что, кроме вас двоих, никто не хочет читать мои стихи.

Баарс. А Ван Гога признавали? Почему он отрезал себе ухо?

Госпожа Тристан. Просперу ван Вейдендале было сорок один год, когда Кортрейкский симфонический оркестр исполнил его «Элоизу». (Влюбленно смотрит на один из бюстов.)

Стефан (в панике). Сорок один?

Баарс. А что такое сорок один? Конец света? Сколько мне можно дать, а? На сколько я выгляжу? Что бы ты сказал, если бы не знал?

Стефан. Но я знаю, сколько вам лет, потому что завтра день вашего рождения. А если бы не знал, сказал бы: шестьдесят.

Баарс. С чего ты взял? Я не крашу волосы, только мою специальным шампунем. Зубы у меня (показывает) все свои, кроме этих трех слева. А морщины бывают и у сорокалетних. Откуда ты взял шестьдесят? Ты меня не любишь, Стефан?

Стефан. Ну тогда пятьдесят.

Баарс. Вот это верно. Моя маникюрша говорит то же. А ей-то зачем врать?

Госпожа Тристан. Проспер ван Вейдендале…

Баарс. Он, прошу прощения, прихрамывал.

Госпожа Тристан. Прихрамывал? Как вы можете говорить такое о мастере, который…