Отнести это на счет неразберихи, безалаберности, или, тем более, паники исполнителей — неправильно. Для того чтобы снять все означенное, а особенно вооружение и боезапас с борта кораблей, находящихся в полной готовности к бою и выходу в море нужны не одни сутки, а много больше времени. Потому правильнее употреблять термин не «успели снять ввиду сложившейся обстановки», нежели «забыли снять по причине охватившей всех паники и хаоса», как утверждают некоторые очевидцы (Чаплинский, например).{486} Если бы забыли, то в вахтенном журнале не писали, а молчали бы тихонько…

В действиях моряков нет паники, нет растерянности и беспомощного ожидания подходившего неприятеля. Безалаберность есть, мы, русские, увы, без нее не умеем совершать подвиги, но подавленности, обреченности и жертвенности нет: флот выполняет часть операции по защите крепости, а не совершает акт самоубийства, который так любят смаковать отдельные исследователи.

Непонятная история, конечно, произошла с порохом на складе в Георгиевской балке. Но и тут Чаплинский, видимо, не знает, о чем говорит (кстати, все его воспоминания слишком обзорны и как-то с трудом помещаются в стереотип описания событий непосредственным участником), умышленно нагнетая драму.{487} Упомянутые им 30 пудов, явно далеко не весь пороховой запас крепости и даже не его значительная часть.

А теперь подумаем, почему часть имущества v-шла на дно Севастопольской бухты, а не поступила на вновь возводимые батареи:

– время, отводимое для выполнения задачи (демонтаж, погрузка, своз на берег) — 6 часов.

– количество орудий (хотя бы только орудий) на каждом из кораблей — от 64 до 120. Общий вес только орудий до 340–350 тонн. Для забывчивых напоминаю: мы в XIX в., многотонных плавучих кранов у нас нет.

– наличие экипажа (то есть необходимая для демонтажа, погрузки и своза на берег рабочая сила) — от 50 до 75% (в основном артиллеристы).

Из позитива только то, что успели перед выводом на рейд пароходами демонтировать и свезти на берег рангоут. Решение единственное: спасти только то, что успеем.

Прискорбно, но военные историки в том, что часть имущества, боезапаса и вооружения ушла на дно винят Корнилова. Богданович считает, что промедление с выполнением приказа Меншикова стоило флоту (а значит и крепости) значительных имущественных потерь: «…Приступая против собственной воли к исполнению этой меры, Корнилов медлил снимать орудия с осужденных на гибель судов и подал сигнал к их затоплению уже 10-го (22-го) сентября в 6 часов вечера».{488}

Что делать, Черноморскому флоту России выпала славная, но горькая участь. Он ни разу не был побежден в эскадренном сражении, но был дважды вынужден к само- затоплению — сначала в 1854, затем в 1918 г.{489}

Каков бы ни был результат, это национальная трагедия. Какие бы устаревшими не были корабли, это боевые единицы, входящие в состав российского Черноморского флота. Моряк, в своем большинстве, не думает о стратегии высших военных умов. Для него, вид идущего ко дну корабля, который много лет был его домом, полем боя. школой жизни, потенциальным гробом, в конце концов, не лучшее зрелище и могло иметь самые негативные последствия, вплоть до полной потери доверия командованию. И, как нам это еще предстоит узнать, подобные настроения имели место быть. Простые матросы почти всех сухопутных генералов, проигравших Альминское сражение, причислили к предателям, а кличка «Изменщиков» прилипла к главнокомандующему вплоть до его отставки.{490}

Корнилов до своей скорой смерти не смог простить князю и всем сухопутным начальникам того позора, который, на его взгляд, перенес российский флот в Севастополе. При любой возможности он и другие адмиралы язвили в их адрес, невзирая на чины и должности. Армию разносили в пух и прах, считая ее чуть ли не несчастьем Отечества: не только воевать не хочет, но и свою страну портит: «сады рубят, здания обращаются в развалины — все вверх дном».{491}

Меншикова доходившая об этом информация раздражала, но поделать он уже ничего не мог. Об одном таком случае князю донес тот, кому это по службе было положено — верный Панаев. Повод был — вернулся капитан Лебедев, старший адъютант штаба. Его незадолго до этого Меншиков отправил в Севастополь с поручением известить морское командование о своем нахождении, а так же «…хлопотать о скорейшем доставлении нам сухарей и о пополнении парка».{492}

Лебедев с приключениями добрался до крепости, наткнувшись по пути на неприятельский патруль, обратно пуститься в путь не решился, добравшись к штабу, уже когда тот был на Бельбекской позиции. Его при штабе даже сочли погибшим. В Севастополе началась вторая часть приключений. Горящий желанием продемонстрировать свою значимость штабной чин, естественно (по его словам) появился на очередном совещании флагманов. «Почетного гостя» военно-морской флот, мягко говоря, игнорировал. Вместо почестей офицера встретила «…умышленная невнимательность Корнилова».{493}

Услышанное на совещании потрясло капитана: его патрона обвиняли едва ли не в предательстве. Корнилов, якобы, вопрос поставил так, что виновным во всем «назначался» Меншиков: «Что предпринять по случаю брошенного на произвол судьбы князем Меншиковым Севастополя?».{494}

Дальше — больше. По версии Панаева-Лебедева Нахимов, который до сих пор как бы даже Меншикова поддерживал, и тот вдруг начинает глумиться над старшими начальниками. Моллера адмирал выставляет просто идиотом: «…старейший из нас всех в чине генерал-лейтенант Моллер, которого я охотно променял бы вот на этого мичмана, — Нахимов указал на входившего Костырева».{495}