Маленькая группа людей направляется к дуплу отмершего старого тополя, где у потухшего костра последний имам из Гёлле неподвижным взором уставился на тающий полумесяц.

И вслед им шепчет тополек:

— Михайлов день… давнее лето, давно минувшее лето…

Впрочем, эти слова произносит вовсе и не тополек, а ветер; он дует с юга и несет туман — всеобволакивающий и уносящий в прошлое… В дупле сейчас нет ни души, да и на старом дереве не осталось ни одной живой ветви, и ветер шумит в полный голос, ведь теперь ему есть где разгуляться. На месте юного тополька красуется мощное молодое дерево, и ветер, играя в его развесистой кроне, вспоминает события былого.

— Да, все оно так было, подружка моя Бузина, — шумит листвою Тополь, — хотя ты в ту пору едва от земли виднелась.

— Но и я кое-что помню…

И тут порывистый ветер прошелся по земле, взметая из-под большого куста Бузины охапки опавших листьев; в воздухе поплыл горьковатый запах прелой листвы. Туман рассеялся, небо развиднелось, и теперь стало заметно, что в дупле старого дерева сидят двое, не сводя глаз с пылающих головешек.

Парень лениво позевывает, девушка сидит неподвижно, сложив руки на коленях.

— Глядишь, как-никак обойдется, — парень снова зевает.

Девушка не отвечает ни словом, ни жестом, лишь сложенные руки ее судорожно напрягаются.

— Какая-то повозка едет сюда… — парень встает. Он ладен и хорош собою. Одет в широкие сборчатые штаны, плотную, домотканую рубаху и сапоги; волосы его заплетены в косицу.

Девушка поднимает на него взгляд, лицо ее — немая, молящая маска, глаза подернуты влагой.

— Скажи мне только, это правда… правду говорят, будто у тебя с дочкой старшего пастуха?..

Парень огорчен и растерян, но затем лицо его приобретает жестковатое выражение.

— Правда-то оно правда… Но ты не горюй, как-нибудь уладится… — он опять прислушивается. — Ладно, я пошел, а то как бы меня тут не застали…

Он берет свою палку и выходит в темноту; слышно, как под ногами у него хрустнула ветка.

Девушка вся сникает, она сидит, укрыв лицо ладонями, и, видимо, не слышит, как скрипит приближающаяся повозка — небольшая двуколка.

— Напои коня, Амбруш… Ба, да никак тут кто-то есть! — И слышно, как человек соскакивает с двуколки.

— А ну, поглядим.

Тележка, поскрипывая, удаляется к колодцу, а шаги замирают у дупла старого тополя.

— Вон тут кто, оказывается!

Девушка медленно поднимает голову, успев при этом смахнуть ладонями слезы.

— Слава Христу… — шепотом приветствует она пришельца.

— Выходит, ты одна?..

Девушка кивает, а монах откидывает назад капюшон. Теперь видно, что монах — старый человек. Коричневая сутана его понизу запылилась, на ногах — лапти. Он испытующе разглядывает девушку.

— Неможется тебе?

Девушка чуть поводит плечами, но не смотрит на монаха. Губы ее шевелятся, но слов не разобрать. Монах подходит ближе.

— Теперь узнаю тебя, Вера. Я прослышал о тебе… на ярмарке.

При этих словах девушка вскидывает на него взгляд.

— И что же ты прослышал, святой отец?

— Будто ты уже в невестах ходила, а потом дело затянулось, точно узел на ремешке… И еще будто Ферко Тёрёк берет себе в жены дочку старшего пастуха. Верно это?

Девушка кивнула.

Монах долгое время молчит, а потом берет девушку за подбородок.

— Становись на колени, дочь моя.

Догоревшие угли подернуты серым пеплом. Тополь затих, и по водному зеркалу на дне колодца плывет луна.

Девушка опускается на колени. Она поникла всем телом, из глаз у нее льются слезы, с губ срывается едва уловимый шепот.

Монах тоже становится на колени; голова его покрыта капюшоном, глаза устремлены долу.

Исповедь длится недолго. Монах медленно выпрямляется.

— Ego te absolvo, — говорит он. — Отпускаю тебе грехи твои…

Он осеняет лоб девушки крестным знамением и тяжело поднимается на ноги.

— А с этим негодяем я еще потолкую по душам.

— Нет у меня к нему злобы… Ничего в душе не осталось… И ты не причиняй ему зла, святой отец.

— Пожалуй, ты права, Вера, — по некотором размышлении произносит монах. — Не печалься, все пройдет.

— Я не печалюсь.

— Ступай себе домой с богом… Вот увидишь, со временем все позабудется.