Когда Джесс Харпер скрылся из виду и только его плач доносился до них в предвечернем затишье, четверка начала расхаживать взад-вперед по дороге, ища в пыли пятна крови. Оливеру повезло: он нашел зуб, облепленный песком, но целый.

Ребята пытались выменять у него зуб на ножик, но он не захотел.

— Я повешу его на цепочке для часов.

(Он так и поступил. Он носил его в кармане, а потом в Маниле отдал сделать из него брелок и подвесил к цепочке для часов. Он ходил с этим брелоком много лет и в конце концов потерял его где-то на Соломоновых островах. Он служил тогда помощником капитана на старой шхуне — они торговали, но главным образом занимались вербовкой рабочих для больших кокосовых плантаций. А потом случилась беда. Как-то ночью туземцы — охотники за головами сумели забраться на борт шхуны. После стычки, в которой был убит португальский торговец, когда они были уже в море и в полной безопасности, Оливер вдруг заметил, что цепочка исчезла, хотя часы спокойно лежат в кармане. Чем мог счесть обитатель Соломоновых островов оправленный в золото зуб огайского мальчишки? Наверно, он повесил его перед своей хижиной рядом с другими трофеями…)

Когда Оливер стоял на пыльной дороге и слушал затихающий вдали плач, по всему его телу до самых кончиков пальцев пробежал мороз. Он чуть было не замарал штаны. Позыв был настолько нестерпимым, что он едва успел спрятаться за кустом в саду. В животе у него горело, руки не слушались.

Через неделю он уехал. Мать не пыталась его отговаривать.

— Береги себя, — сказала, она.

— Я буду присылать тебе деньги, ма. — На какой-то миг ему стало совестно: она так хотела, чтобы он занялся хозяйством. — Работника себе наймешь.

— Не скоро у тебя лишние деньги-то появятся. Не так это просто.

— Появятся, — решительно сказал он. — Вот увидишь.

Он устроился на единственный плавучий театр, который заходил в тамошние городки, добрался до Луисвиля и там сошел на берег. В Луисвиле он прожил год, был сначала карманником, потом взломщиком. Он ни разу не попался, потому что действовал в одиночку и еще потому, что у него было простоватое деревенское лицо, блестящие черные глаза и толстые румяные щеки.

Потом из осторожности он решил уехать и купил билет до Чикаго, потому что ему хотелось посмотреть этот город. Но в дороге ему так повезло (рассеянный кондуктор, пьяница, спавший мертвым сном, гомосексуалист, плативший деньги вперед, глупая старуха с толстой пачкой банкнотов в сумочке), что он спрыгнул с поезда, едва он замедлил ход на подъеме. В Чикаго он так и не попал, а вернулся в Эдвардсвиль — обрадовать мать.

— Что-то ты похудел, — сказала она. — И надолго ты теперь уедешь?

— Теперь надолго. — Он смотрел ей прямо в глаза, словно говоря: «Ну-ка спроси, откуда у меня деньги!» Но она не спросила. — При всякой возможности буду присылать еще, ма.

Ему было почти пятнадцать лет. Все деньги он оставил ей, себе взял только на билет. На этот раз он отправился в Питтсбург. Не прошло и недели, как он стал сожителем проститутки. Его широкое свежее лицо понравилось ей, в постели он ее покорил, а потом совсем запугал внезапными сменами настроения. Он забирал ее заработок, потом нашел еще одну, более отвечавшую его вкусу — у нее были рыжие волосы и хрупкая фигура, потом подобрал и других. Он управлял ими с бесстрастным спокойствием — то пускал в ход кулаки, а то обращался с ними, как со школьницами. Он хладнокровно рассчитывал свое поведение. Радости плоти его не интересовали.

Лишь порой, когда он методически их избивал, его вдруг охватывало возбуждение. И тотчас он останавливался, чтобы не потерять власть над собой.

Когда он добрался до Западного побережья, ему было семнадцать лет. Он решил отправиться в море — его тянуло в безграничные пустынные просторы. И в течение десяти лет он бороздил Тихий океан на всевозможных судах — от старых, ветхих шхун до новейших грузовых пароходов. Сначала он плавал матросом или коком, отрабатывая проезд, но потом превратился в пассажира. Он стал даже привередлив, предпочитая суда водоизмещением более двух с половиной тысяч тонн. Ему нравился комфорт. Он был не молодым искателем приключений, а дельцом, высматривающим выгодные предприятия. Он брался за любую контрабанду. Хинин, опиум, женщины, оружие — ему годилось все. Он научился объясняться по-китайски, бегло говорил по-испански и отрастил усы, чтобы казаться старше. Лицо его похудело, но осталось румяным. За годы странствий он переболел разными лихорадками, а в Малаккском проливе перенес тропическую малярию. Дела его шли все лучше и лучше. Четвертую часть своих прибылей он отсылал матери, а остальные свободные деньги хранил в Сан-Франциско. Он не давал ей никаких советов — они ей не были нужны. Она купила две фермы и приценивалась к третьей. Ее подробные письма забавляли его — она вела свои дела рассчетливо и с большой выгодой. Он старался представить себе, что обо всем этом думают жители Эдвардсвиля.

Когда ему было двадцать семь, он познакомился в Сан-Франциско с Сарой Чэпмен. Незадолго до этого он провез крупную партию винтовок, за которые с ним расплатились золотом. Но в Мексике один неосторожный шаг чуть не стоил ему жизни. В Сан-Франциско он вернулся с плохо заживающей большой раной в левом боку и полный злобы на собственную глупость.

Как-то утром он пошел в аптеку (у него начался кашель) и увидел там молодую женщину в белой накрахмаленной блузке. Ее темные волосы были уложены в высокую прическу. Он отрывисто назвал лекарство. Она молча повернулась к нему спиной и принялась переставлять на полках флаконы.

— У вас его нет, что ли?

Она продолжала молчать, словно не слыша.

Он постоял немного, покусывая нижнюю губу и разглядывая тонкую прядь, упавшую ей на шею.

— У вас волосы растрепались, — почти шепотом сказал он.

Она подняла левую руку к затылку и подобрала локон. Молча.

Он засмеялся, но тут же охнул от боли в боку. И тогда она обернулась.

Он провел рукой по усам — выступавший под ними пот щекотал кожу.

— Извините, сударыня. Я, кажется, был груб.

— Вы больны?

Он облокотился на полированный деревянный прилавок.

— Ранен, а не болен.

В этот день он пил у нее чай в маленькой гостиной позади аптеки. Чай подала старая китаянку. Сара что-то ей тихо сказала, и она ушла в аптеку.

— Вы говорите по-китайски?

— Мои родители были миссионерами.

Ее муж, аптекарь, умер два года назад, теперь хозяйкой была она.

— Мне это очень нравится, — сказала Сара. — Вот только с пиявками не люблю возиться.

На следующий день Оливер пришел опять, потом еще, и так продолжалось месяц за месяцем. Мать прислала ему письмо, просила приехать в Эдвардсвиль. «Очень занят, — писал он ровным ученическим почерком. — Надеюсь, ты здорова». Он почти забыл, как выглядит Эдвардсвиль.