Изъ предыдущаго же вытекаетъ, что какъ противорѣчіе есть основополагающая форма органической жизни, такъ неудовлетворяемостъ есть основной ея законъ. Задача развитія всѣхъ ея особенностей, изживанія всѣхъ возможностей и т. п. — есть по существу своему задача доведенія противорѣчій до максимума и слѣдовательно убыстренія внутренняго распада. Но если неудовлетворяемость является нормой органической жизни, то и должна въ томъ или иномъ разрѣзѣ соотвѣтствовать ей неудовлетворенность какъ субъективный коррелатъ.

Посколько неудовлетворенность побуждаетъ къ тому, чтобы снять свое основаніе, и посколько снятіе этого основанія, т. е. удовлетвореніе, т. е. осуществленіе внутренней напряженности, усиливая противорѣчіе, ведетъ къ саморазрушенію, постолько сохраненіе органической жизни предполагаетъ примиреніе съ неудовлетворенностью. Достигается эта задача по разнымъ путямъ. Въ частности примѣнительно къ органичности общественно-культурной жизни — здѣсь примѣнима система воздѣйствій, направленныхъ на удержаніе людей отъ полноты удовлетворенія, вѣрнѣе даже отъ стремленія къ полнотѣ удовлетворенія — entbehren sollst du, sollst entbehren —, системы примиренія, смиренія, резиньяціи, обычно строющейся на религіозно-этической почвѣ. Но и помимо подхода чисто религіознаго и чисто этическаго въ эту сторону дѣйствуетъ и строй міросозерцанія свѣтско — соціальнаго, посколько оно обосновывается идеей или чувствомъ соціальнаго цѣлаго, культурнаго единства. Интересъ самосохраненія цѣлаго направленъ противъ частичныхъ по отношенію къ нему интересовъ частей, лицъ и группъ, противъ отдѣльныхъ категорій и цѣнностей, — подобно тому, какъ въ личной жизни самосохраненіе индивида направлено противъ самодовлѣющаго разрастанія отдѣльныхъ его потребностей. Отсюда — такая система организованности или соотвѣтственно — система чувствъ и переживаній, которая поддерживаетъ цѣлое противъ части, обосновывая законность личной и частно-групповой неудовлетворенности во имя цѣлаго — культуры, государства, отечества, цеха, города, семьи. Все то, что служитъ къ сдерживанію частичныхъ устремленій, частичной сверхнапряженности, къ примиренію съ неудовлетворяемостью, къ признанію законной обоснованности неудовлетворенія — все это можетъ служить и служитъ здоровью цѣлаго, а слѣдовательно косвенно и здоровью неудовлетворяемыхъ частей и тенденцій. Но безспорно самая эта функція подавленія сверхнапряженности частей можетъ въ свою очередь, разрастаясь сверхнапряженно, какъ и всякая другая, давить на нихъ, подавлять ихъ и тѣмъ — снова по той же формулѣ функціонально сверхнапряженнаго противорѣчія — приводить къ ущербу или къ угрозѣ нарушенія бытія цѣлаго (какъ, примѣрно, умерщвляющимъ оказывается аскетизмъ или преувеличенное государственное вмѣшательство). Наоборотъ культивированіе не правъ и чувствъ цѣлаго, а правъ и чувствъ его элементовъ (въ частности правъ и чувствъ личности) совпадаетъ съ признаніемъ той сверхнапряженности, которая свойственна имъ какъ частямъ цѣлаго; совпадаетъ съ задачей сполна удовлетворить потребностямъ и въ общемъ итогѣ — съ распадомъ цѣлаго въ результатѣ увеличенія внутреннихъ противорѣчій и противодѣйствій его частей.

Если приблизительно такова, какъ выше отмѣчено, динамика органической и органически-подобной жизни, то ясно что въ примѣненіи ея къ цѣльной культурѣ приходится сдѣлать выводъ о трагически неизбывной противорѣчивости таковой. И тѣмъ болѣе напряжена эта противорѣчивость, тѣмъ значительнѣе и опаснѣе противоборство, чѣмъ цѣльнѣе то культурное единство, въ которомъ оно происходитъ, и чѣмъ оно по своему составу и содержанію богаче и значительнѣе. Въ расплывчатой и мало содержательной культурѣ менѣе опредѣлена органическая жизнь цѣлаго и менѣе значительна численность и настоятельность сталкивающихся функцій; въ цѣльной, богатой культурѣ наоборотъ — и функцій, приходящихъ въ противорѣчіе больше и болѣе онѣ настоятельны, и вмѣстѣ съ тѣмъ большая связность единства цѣлаго представляетъ большую опасность распада.

Такимъ образомъ упрекъ внутреннихъ противорѣчій и противоборства одинаково можетъ быть обращенъ ко всякой культурѣ (въ особенности же ярко индивидуальной), ко всякому общественному строю; и тѣмъ самымъ онъ перестаетъ быть упрекомъ и обвиненіемъ. Это не возраженіе противъ данной культуры или строя, это не разоблаченіе или обвиненіе его, это — только методъ для выясненія его существенныхъ особенностей и главныхъ слабостей или угрозъ, — существенныхъ линій его жизни и судьбы.

И какъ противорѣчія строя и культуры не суть противопоказанія противъ нихъ, такъ не можетъ служить свидѣтельствомъ ихъ негодности или слабости и ея гибель или движеніе къ разложенію въ силу внутреннихъ причинъ. Мы видѣли, что угроза подобной смерти заложена въ самой жизни, и что она тѣмъ сильнѣе, чѣмъ богаче и значительнѣе ея живое содержаніе. То, что внутреннія противорѣчія подтачивали ново-европейскую культуру, и даже то, что она на своихъ противорѣчіяхъ потерпѣла крушеніе (если бы это было именно такъ), еще не служитъ ей въ осужденіе, не есть свидѣтельство ея негодности, неприспособленности или обре-ченности. Такъ обречена смерти все живущее, такъ непригодно для вѣчности все органически цѣльное, такъ носитъ въ себя зародышъ внутренняго противоборства все многосложно содержательное и въ своей многосложной содержательности — законченно-цѣльное; ибо если цѣльное есть единство, то оно — и противорѣчіе своихъ частей; и если цѣльное есть жизнь, то оно вмѣстѣ съ тѣмъ и угроза смерти. Осуждать ее за ея противорѣчія также неосновательно, какъ ожидать или ставить себѣ цѣлью создать новую культуру безъ таковыхъ; примиряться съ происходящимъ ея паденіемъ, видя въ немъ свидѣтельство ея негодности, — то же, что предстоящей смертью оправдывать заблаговременно отказъ отъ жизни. Не то для культуры характерно, что она была противорѣчива и погибла, а то, — въ чемъ именно заключались ея противорѣчія и что она въ своихъ противорѣчіяхъ и ихъ преодолѣніяхъ, въ бореніи съ грозящими опасностями и въ самомъ своемъ пораженіи — создала и тщилась создать.

Культуры суть состоянія подвижнаго равновѣсія и динамическаго претворенія противорѣчивыхъ и согласуемыхъ въ органическомъ единствѣ силъ. Ихъ можно подраздѣлить на двѣ группы: такихъ, въ которыхъ преобладаетъ сверхнапряженность частичныхъ функцій, и такихъ, въ которыхъ преобладаетъ центральная функція объединенія и сохраненія цѣлаго. Я оставляю здѣсь въ сторонѣ вопросъ о томъ, характеризуется ли этими признаками цѣлая культура на всемъ ея протяженіи, или только отдѣльныя стадіи развивающейся культуры, такъ что въ одной своей стадіи онѣ могутъ подходить подъ одну категорію, а въ другой подъ другую. Вообще я здѣсь не подвергаю анализу понятіе культурной индивидуальности и — какъ это дѣлалъ примѣнительно къ культурѣ ново-европейской — разсматриваю въ качествѣ таковой всякій культурно-историческій болѣе или менѣе цѣлостный синтезъ, хотя бы по своему человѣческому субстрату и географической средѣ онъ не былъ всецѣло отдѣленъ отъ всѣхъ другихъ культурныхъ синтезовъ, а являлся въ преемственной смѣнѣ стадій лишь стадіей, выросшей изъ другой и въ третью имѣющей перейти.

Конечно, культурное единство, понятое въ этомъ смыслѣ, есть нѣчто иное нежели культурное единство, понятое въ смыслѣ цѣльной жизни опредѣленнаго этноса въ опредѣленной географической средѣ (какъ это напримѣръ понимаетъ Шпенглеръ). Но понятія эти не взаимно противорѣчивы и не взаимно пересѣкаются, а связуемы между собой, ибо культура въ одномъ изъ этихъ смысловъ является стадіей культуры въ другомъ. Отдѣльныя стадіи могутъ представлять настолько яркую индивидуальность, что подлежатъ и выдѣленной характеристикѣ и самостоятельному разсмотрѣнію. Именно въ этомъ смыслѣ я и оставляю въ сторонѣ дальнѣйшее разсмотрѣніе вопроса, относится ли раздѣленіе, выше намѣченное, къ цѣлымъ культурамъ — въ смыслѣ антропогеографическаго единства или только къ ихъ стадіямъ, какъ къ единствамъ скорѣе культурно-соціальнаго типа.

Дѣленіе вышеотмѣченное можетъ быть сближено съ классическимъ подраздѣленіемъ общественныхъ стадій на «органическія» и «критическія» съ тѣмъ впрочемъ немаловажнымъ отличіемъ, что въ этомъ послѣднемъ противопоставленіи, во первыхъ, органическое состояніе какъ бы является основнымъ, по отношенію къ которому критическое оказывается отрицаніемъ или переходомъ, и во вторыхъ, первое берется, какъ гармоническое и самодовлѣющее. На самомъ дѣлѣ гармоніи и самодовлѣнія такъ же мало или такъ же много въ одномъ, какъ и въ другомъ и первое нисколько не болѣе органично, чѣмъ второе. Къ тому же второе отнюдь не является, такъ сказать, отрицаніемъ перваго, его разложеніемъ, а является независимымъ, положительнымъ, творческимъ, быть можетъ, сугубо творческимъ періодомъ культурнаго бытія. Не такъ обстоитъ дѣло, что органическое состояніе знаменуетъ нѣкоторое положительное творчество, некоторое утвержденное бытіе, тезисъ, а критическій періодъ есть ихъ отрицаніе, разрушеніе и переходъ къ новому. Оба они суть состоянія подвижной жизненности, оба положительны, оба утверждаютъ. Мало того, больше положительнаго, больше утвержденій именно во второй категоріи (какъ бы соотвѣтствующей критическимъ стадіямъ), нежели въ той, которая въ разбираемомъ противоположеніи соотвѣтствовала бы органической стадіи; и наконецъ не только «критическая» является разложеніемъ «органической», но каждая, будучи положительно утверждающей, имѣетъ и свои особыя формы разложенія.