И вот тьма отхлынула, а ворон, взмахнув крылами, стремительной тенью метнулся в глубины ущелья. Теперь Альфонсо видел перед собою старца Гэллиоса, который смотрел на него с радостью, говорил:

— Что же, все сбылось, как и в песне — берег моря выгнал слепивший твои очи гнев. Теперь вернемся в крепость.

При слове «крепость», Альфонсо вскочил на ноги, и, что было сил выкрикнул: «Нет!» — он тяжело дышал, а глаза его наливались тьмою, и вновь нависал он над старцем черную тенью, и вновь выкрикивал:

— Нет, нет и нет — никогда я не пойду в эту твою проклятую крепость! Меня мутит от одного вида этих стен… Гнить там?!.. Ну, уж нет!.. Огромный, прекрасный мир ждет меня, а я должен прозябать в этой проклятой крепости?!.. А, как же без Нэдии?!.. Ну, вот что, старик: ты, конечно колдун; и ты своим колдовством — пением этим смог меня довести досюда, но здесь я прозрел! Все — я возвращаюсь!.. И мне все равно как, но я найду способ вернуться в войско, несмотря на все твои козни!.. Все — прощай! Я надеюсь, что никогда больше не увижу тебя!..

Даже Гэллиос был поражен такой неожиданной, в одно мгновенье с ним произошедшей переменой — он то был уверен, что наступила прозрение, а тут… Альфонсо стремительными шагами уже продвигался ко входу в ущелье, и в эти мгновенье старец принял решение, он устало вздохнул и окрикнул его:

— Подожди. Я пойду с тобою. Не гони меня — я больше не стану вмешиваться в твои слова делом, но только советом иногда помогу, и уж твое дело — слушаться этого совета или же — нет.

— Иди, иди! — не оборачиваясь, выкрикнул Альфонсо. — …Только одно учти: я из-за тебя своего шага замедлять не стану. Так что: выбьешься из сил, и все равно отстанешь…

Однако, тут на помощь Гэллиосу пришел Гвар: огромный, огнистый пес присел перед ним, и старец, поблагодарив, взобрался на него, как на коня. И вновь уже шли они по ущелью, которое за прошедшую ночь перевидала и рыдающую толпу провожатых, и подобный темной реке конский табун, и еще многое-многое, незримое для глаз…

Нэдия, когда оттолкнул ее Альфонсо, тоже бросилась по ущелью, но не в ту сторону, откуда они пришли, а в ту, которую им предстояло идти на следующий день. И она, так же, как и Альфонсо, молила кого-то, чтобы заблудится ей в ущельях, чтобы никогда не видеть его, ненавистного. И, ежели Альфонсо почти сразу врезался в каменную твердь, то ей предстояло бежать много-много больше. Она бежала целый час, а то и больше — бежала из всех сил; и хотя морозный воздух вырывался из ее горла с тяжелым хрипом — она вовсе и не чувствовала усталости.

И вот горные склоны стали постепенно опадать, и наконец, перешли в долину, на которой сразу же приметила она какие-то огоньки, бросилась к ним. Она пребывала в таком душевном состоянии, что не могла думать, ни о еде, ни о чем либо ином — вообще то она поела немного прошедшим днем, но до этого три дня не ела, а потому исхудала, выразительные черты ее лица еще более заострились. Она не знала зачем бежит к этим огням: ведь ни о еде, ни о тепле, ни о человеческом общении она и не думала, а все то об одном Альфонсо — просто туда ее несли ноги… или чья-то воля — незримая, в этом пронизанном звездами воздухе витающая.

В какое-то мгновенье, ей все-таки, подумалось, что — это огоньки деревеньки; но потом — остановилась она — это были не свет из деревенских окон. Двигалась процессия с факелами — от факелов изливался зловещий темно-желтый свет, которого не было достаточно, чтобы высветить шествующие в нем фигуры. Но слышалось их заунывное пенье, так похожее на волчий вой. Двигались они медленно, и, кроме этого заунывного пения, не было слышно почти никаких звуков — не скрипел снег, не трещали факелы — казалось, что — это собрание призраков. Постепенно Нэдия стала разбирать и слова:

И все слова эти звучали с такой заунывной тоской, с таким глубинным страхом; что Нэдия даже попятилась, но так и не повернулась, но все смотрела на эти факелы, и вот, увидев, что удаляются они от нее, из всех то сил, что у нее было, бросилась вслед за ними; выбежала на небольшую малохоженую дорожку, и вскоре догнала последнего из факельщиков. Как и все, был он облачен в темные одеяния, а капюшон был надвинут на лицо, почти скрывал его. Нэдия чувствовала огромное волнение, она и сама не знала почему, но вот знала что процессия эта значит очень для нее многое — ее пробирала дрожь, и, в тоже время, телу было очень жарко, часто так и барабанило в груди.