Симон понимал что обучение болезни было обучением беспомощности и зависимости.

На улице по-прежнему была плохая погода. С рассвета растекался туман, подталкивая легонько свои волны одну к другой, с упрямой мягкостью поглощая корпуса и пристройки. Симон, лежа одетым под одеялами, следил из глубины комнаты за этим парадом медленных вязких клубков, которые, разворачиваясь с конца луга, коварно разрастались вокруг дома и время от времени открывали в зеленом просвете даль неразличимого пейзажа, съедаемого гримасничающими рожами и белесой слюной. Напрасно молодой человек пытался разложить этот огромный, постоянно рассыпающийся пасьянс. Никогда раньше он не видел чередования похожих дней в самой середине лета; это был удар по общечеловеческой старой и надежной привычке: рассматривать каждое время года как особую пору, когда полагаются определенные атмосферные условия, определенное качество неба и счастья. Со времени его прибытия в это мрачное место природа демонстрировала ему лишь эту озабоченную свору, эту унылую кавалькаду, эти бледные эскадроны, которые словно решились все смести со своего пути. Едва окрестности открывались после одного налета, как вдалеке формировался другой батальон; луг, леса, дом исчезали под этим безумным кортежем, в этой сумасшедшей процессии, ледяном и смехотворном шабаше. Облака появлялись одновременно из неба, земли, самих скал. Одни носились над самым лугом, как барашки, раздувались, подходя поближе, трясли кусты, деревья, кувыркались, затем бросались во все щели фасада, лизали тела людей маленькими движениями, кончиками заледеневших языков. Другие, напротив, обрушивались с неба, развертывались в развевающиеся шарфы, теряли лоскут, подхватывали другой, сносили на ходу ель, букетик буков, затем вскакивали на дом. Еще одни, продравшись сквозь леса, являлись жалкими и нечесанными; мимо проплывали их растрепавшиеся, невесомые кудри, которые робко поглаживал ветер. Два-три заблудившихся барашка, теряя шерсть, ища дорогу, на мгновение сверкали на сером фоне стада яркой белизной; но с земли поднималось чудовище и проглатывало их в один присест. Поодаль образовывались маленькие кучки, затем они вдруг объединялись в огромную стаю, под напором которой рушилось все здание, будто его сметало. Все формы, за которые мог зацепиться глаз, снова превращались тогда в ничто, и у Симона возникало впечатление, будто сама пустота набрасывается на него.

Случалось, что сквозь толщу тумана время от времени проявлялся бледный диск, который тоже немедля погружался в этот жидкий движущийся мир, затапливавший все, даже солнце. Это был словно последний проблеск затопленного сознания, пытавшегося выстоять, подмять под себя мутный мир, подавлявший его. Симон, которого холод пронизывал и под одеялами, с недоверием изучал сквозь прутья балкона этот ускользающий горизонт и чувствовал, как в нем растет нестерпимая потребность в свете и чистоте. Но он тоже был потоплен, обезоружен. Подземные силы словно завладели его жизнью, и он с каждым днем скользил к тому моменту, когда та малая часть сознания, что еще ему оставалась, станет наконец для него бесполезной.

С кем поговорить посреди этой пустыни?.. На лестничной площадке Симон встречал закутанных в халат незнакомцев, которые изучающе разглядывали его, как разглядывают всех новичков. У них был такой вид, словно они наслаждались необъяснимым благополучием, которое, впрочем, не передавалось другим, и принимали свою жизнь без удивления. Симон перекинулся с ними несколькими словами. Они пользовались таинственными терминами, смысла которых он не улавливал, но которые, по-видимому, доставляли им подлинное удовольствие. Для них болезнь была чем-то вроде тайного общества, некоторого клана, если не сказать привилегии. Она содержала в себе замкнутый словарь, язык sui generis [10] . Эти незнакомцы отпускали шутки, не смешившие Симона. Но большинство было особенно озабочено тем, мог ли он быть четвертым в бридж, и ожиданием вечернего часа, когда по радиоприемнику передадут отчет о последних скачках или последнем матче.

Радио: с первого же дня молодой человек заметил, что это была главная угроза, нависшая над его свободой. Это была самая современная, самая изощренная, самая скрытая форма войны, которую с испокон веков человек ведет с себе подобным… Симон был разочарован. Он думал, что одиночество, связь с природой, постоянный диалог тела и души со страданием должны вызвать у людей стремление к подобному же величию в окружавшем их вещественном мире. Он думал, что тяжелая болезнь, заменив собой образование, могла стать учителем, способным внушить своим жертвам ненависть ко всякой вульгарщине и вкус к определенному поведению. Но, едва он просыпался, первый голос, долетавший до него через стену, был голосом диктора, важного и нелепого, упивающегося пошлостью и вздором; за этим следовали переливы аккордеона, визгливые рулады примадонны, настойчивый бессмысленный лозунг. Упавший духом Симон жалел этих людей, которых несчастье ничему не научило. Но в то же время он огорчался при виде того, в какой степени научный прогресс способствовал оскотинению человечества. Если бы Христа судили сегодня, думал он, благодаря радиорепортажам не нашлось бы ни одного уголка в мире, где нельзя было бы приветствовать дурацкий возглас, заступившийся за Варавву!..

После надоедливого разглядывания, которому он подвергался каждый раз, проходя по коридору, молодой человек возвращался в свою комнату с некоторым облегчением. Но иногда коридор оказывался пустым, и он останавливался, следя за своей тенью на стене, смущенный тишиной, светом, чистотой этой бетонной аллеи, вдоль которой вытянулись по стойке «смирно» немые, застывшие ряды дверей, помеченных номерами. В этой наготе была жестокая и нечеловеческая красота, от которой у него перехватывало горло. Он отваживался дойти до лестницы и, склонясь над перилами, смотрел в пустоту, подстерегал звук шагов, все еще надеясь, что оттуда послышится поступь незнакомого друга. Но к нему не поднималось ничего, кроме запаха эфира, позвякивания ключей, стука дверей. Тогда одиночество, которое, несколькими мгновениями раньше, опьяняло его, вдруг затягивало его, как водоворот; ему казалось, будто он спускается в бездонный колодец, стенки которого сужаются, так что чуть не душат его; он погружался туда каждый день немного глубже и уже настолько отвык говорить, что, когда встречался с кем-нибудь, звуки больше не могли вырваться из его горла.

Время все так же вызывало перед его глазами те же лица: они словно вышли из вымышленной жизни. Легкомысленное лицо Элен, серьезное лицо Брюкерса преследовали его. Конечно, эти двое не могли встретиться нигде, кроме как в его сознании. Симон принялся писать. Часто думы о далеком существе приносят вам больше тепла, чем реальное присутствие окружающих. Он писал весь день, разорвал письма, снова начал. Вечером у него не осталось больше бумаги. Он повернулся к стене и поискал звонок.

Тогда он обнаружил маленькую грушу, подвешенную на конце ужасно длинного шнура, который открыл ему всю высоту стены, теряясь таинственным образом под потолком, в пелене белизны; под коричневой блестящей округлостью груши обнаружился маленький светлый отросток, готовый вжаться в глубины ее чрева, полного тайн, возможностей, неизведанного, заключавшего в себе предел желаний — последнее и унизительное выражение власти человека над миром: звонок!..

Симон машинально поглаживал странную вещь… Позвонить ли ему? Но, пока он раздумывал, дверь вдруг открылась. Вошла сестра, молча, как автомат, переставила какие-то предметы на столе, достала из угла комнаты маленький металлический круглый столик, поставила его возле кровати, положила на него прибор для ужина. Она была большой, плотной, огромного роста, с румяными щеками, маленькими глазами, упрямым взглядом и добродушным видом. Поток белых оборочек ниспадал с ее крепких плеч, на которых была посажена маленькая головка в негнущемся чепце. Симон, хоть и был в замешательстве, подумал, однако, что сможет воспользоваться этим внушительным явлением, чтобы потребовать писчей бумаги. Но, услышав подобное требование, великанша принялась вращать вытаращенными глазами:

— Писчей бумаги?.. Этим вечером?.. О-о!..

Святая женщина не произнесла больше ни слова. Она не могла ничего добавить к этому «О-о», этому нечленораздельному возгласу, лучше, чем любое слово, выражавшему ее ошеломление непомерными запросами больного; и тот увидел, как его надежда бросилась наутек при звоне сталкивающихся тарелок.

Он посмотрел на безрадостную еду, дымящуюся перед ним, наполняя его комнату обманчивым теплом, напоминающим о семейных обедах. Но отбивная показалась ему тоненькой, картошка белесой, вино слишком слабым. Когда ешь в одиночку, на тебя вдруг наваливается грусть неподъемной тоской. Симон без особого желания порезал хлеб ножом, который, вместо того, чтобы вгрызаться в корочку, сминал ее. Горло у него было сдавлено, кусочки не проглатывались. Он поспешил покончить со всем этим. Сделав несколько глотков, он оттолкнул еще дымящиеся тарелки на маленьком кокетливом голубеньком столике.